Регистрация Авторизация В избранное
 
 
Премьеры на ТМДРадио
Пн-Чт 21.00, Пт-Сб 19.00 Вс 18.00
«РОЖЬ» Фет Тютчев Кольцов
Л.Н.Толстой А.К.Толстой
Пт-Вс 21.00
«Вяленая Вобла» Салтыков-Щедрин
Вс 15.00
«Персидские песни» Хафиз Саади Хайям
Художественная галерея
Зима, Суздаль (0)
Ростов (1)
Собор Василия Блаженного (0)
Ярославль (0)
В старой Москве (0)
Москва, Малая Дмитровка (1)
Медведева пустынь (0)
Старик (1)
Москва, Никольские ворота (0)
Зима (0)
Храм Христа Спасителя (0)
Покровский собор (0)

«П.Анин» (5-6 глава романа) Михаил Белозёров

article460.jpg
Глава 5
Развод с любовью
Ровно через три недели Анин вернулся в Москву. Первое, что ему сообщили в аэропорту:
– Не ходи к ней, она в ярости. 
– Откуда ты знаешь? – не без иронии спросил он и постарался, чтобы лицо было серьёзным, а не, как обычно, юродивым.
Они сели к «бешку» и погнали в офис Базлова на юг. Нетерпеливому Анину казалось, что они едва тащатся – неожиданно для себя он соскучился по Москве, хотя не любил её. С небывалой жадностью к переменам разглядывал улицы через запотевшие окна. 
– Ещё бы, – счёл нужным донести Базлов, – уехать, никому ничего не сказав! – Отвёл глаза, словно прятал за пазухой камень. 
Да он упрекает! – криво усмехнулся Анин. Стало быть, дело не зашло слишком далеко. Ему сделалось весело от одной постной физиономии Базлова, а зная Бельчонка, нетрудно догадаться о причине. Она хоть и стерва, но не дура. Верно, вспомнила старые женские штучки, которыми не пользовалась со времен студенчества? Надеюсь, осталась верной себе? Рой картинок, одна циничнее другой, промелькнул перед ним. И все их он самонадеянно отверг, полагая, что Бельчонок ещё не созрела для измены. 
Базлов в свою очередь ничего не сказал о своих подозрениях, которые, казалось, сделались весомее после того, как Пётр Ифтодий донёс ему проникновенно:
– Мы узнали – Анин родом из Новосибирска…
Голос у Пётра Ифтодия звучал красноречивее обычного. От усердия лоб покрылся морщинами, а белые неприятные глаза лихорадочно горели на бледном лице. 
– Ну да… – снисходительно подтвердил Базлов, слепо глядя в окно. – А я что говорил?..
Он обернулся: прилизанный чуб у Пётра Ифтодия делал похожим его Гитлера, не хватало мыши над носом. 
– Вы говорили, из Челябинска, – упрекнул Пётр Ифтодий и отвёл белый взгляд. 
– Значит, ошибся, – равнодушно согласился Базлов. 
Ему было не до расследования. Проблемы иного рода волновали его куда больше. Казалось, что взаимоотношения с Алисой зашли в тупик. А между тем, ему с каждым днём всё больше нравились актрисы; он словно помешался от одной мысли, что только актрисы самые прекрасные, самые стильные, самые духовно развитые и самые умные. Лара Павловна, жена Базлова, остановилась в своём развитии в восьмидесятых, и он всё больше тяготился ею; у неё на уме была одна бухгалтерия, которой он выучилась в университете, и больше ничего, кроме бухгалтерии она не знала, правда, ещё отчеты, презентации, корпоративы – вечеринки под её присмотром, но суть от этого не менялась: Лара Павловна сделалась дремучей бизнес леди со своими татарскими скулами, с англицированным жаргоном, со своими деловыми костюмами и похотливыми щенками-референтами, от которых Базлова давно воротило, как от помойки. Слава богу, что он не опустился до слежки, но был уверен, что его благоверная изменяет ему с азиатской хитростью. «Побыстрее сбежала бы с каким-нибудь сиськоловом», – мечтал он. Однако она, естественно, не предоставляла ему такого удовольствия; и он вяло страдал, полагая, что всё само собой рассосётся, как прыщик на носу. 
– В шесть лет он переехал в Кемерово, – постным голосом сообщил Пётр Ифтодий, удивляясь, что босс равнодушен к его стараниям. 
– Да?.. – вяло переспросил Базлов, накручивая правый ус на палец. – Я и не знал.
– А в Кемерове они с Типсаревичем в один детский сад ходили, – решил шокировать его точностью расследований Пётр Ифтодий.
– Как это?
– Я лично ездил в этот детский сад!
Базлов поморщился, но стерпел. Усердие Пётра Ифтодия не знало границ. Эдак он под меня начнёт копать, неожиданно решил он.
– Потом учились в одной школе, – ничего не замечая, продолжил скользкий Пётр Ифтодий, плетя свою одному ему понятную интригу. 
За эту скользкость Базлов его с недавних пор возненавидел: «Вот же угораздило, – брезгливо морщился он, – как я не разглядел?»
– Ну и?.. – задал он решающий вопрос и снова посмотрел на огромной окно, которое, истекая каплями холодного, весеннего дождя, нагнетало тоску. Чтобы убить эту тоску, Базлов надевал тяжеленные туристические ботинки пятидесятого второго размера и в одиночестве отправлялся на плато Кейвчорр Кольского полуострова, отвести душу в пустоте и уединении, среди комаров и гнуса. 
– Даже в одну студию ходили!
– Какую? – пересилил себя Базлов. 
На набережной, перед банком, голуби купались в луже, предвещая долгожданное тепло. По небу, однако, вопреки надеждам, плыли тяжёлые, зимние тучи. 
– Театральную! 
– Дальше что?! – не выдержал Базлов, уже злясь со всей очевидностью. 
– Дальше Павел Владимирович уехал. 
– Куда?! – выпучил глаза Базлов.
Он даже увидел, как его фраза покарябала нежную душу Пётра Ифтодия, а на физическом уровне вызвала тень гримасы на лице. 
– В Москву, – промямлил Пётр Ифтодий, теряясь под строгим взглядом Базлова.
– Связь поддерживали?
И вдруг задался вопросом: «А почему он меня терпит? Почему не пошлёт в задницу с его профессией-то».
– Выясняем, – опустил глаза Пётр Ифтодий.
– Выясняйте, только побыстрее! – приказал Базлов и с досады больно дёрнул себя за левый ус. – Если это Анин, накину полпроцента акций! – пообещал сгоряча и тут же пожалел: до последнего времени Анин ему лично ничего плохого не сделал, кроме того, что приревновал к Алисе. Его безусловное право. Однако Базлов не мог прийти к ней и сказать, что её муж вор. Для этого нужны были не домыслы Пётра Ифтодия, не его доморощенные расследования, а железобетонные, стопроцентные аргументы. Пётр Ифтодий этого не понимал и не должен был понимать. Раздражение к Анину поднялось в Базлове холодной волной: ляпнул, а мне возись!
Вот эту-то подноготную превосходства Анин и ощутил в Базлове, но понял всё по-своему, решив, что Алиса всему причина: не походил Базлов на самого себя, словно его за этот месяц подменили; не доставал свой блокнот и не строчил в него изречения дружка. У него даже походка изменилась. Раньше он крался, а теперь двигался уверенно, как танк, развернув свою широченную грудь, а правый ус весело накручивал на палец. 
– Вот ещё половина, – потупил взгляд Базлов.
Скорее бы Пётр Ифтодий поймал его за руку, подумал он с глубокой верой, что платить больше не придётся. 
– И это всё?! – нагло изумился Анин.
– Ещё будет, – неожиданно для самого себя пообещал Базлов в надежде, что Анин расчувствуется и откажется от денег. 
Накануне Базлов без приглашения явился к Алисе к букетом цветов и шампанским. Алиса посмотрела на его сияющее, глуповатое лицо, на завитые усы, всё поняла и сухо заметила: «Вы влюблены не в меня, а в образ Кривоножкиной из «Чарльстона»; Базлов все уши ей прожужжал о этой комедии: «Ах, какая вы, Алисочка, гибкая в ней и вертлявая!» Базлов страшно смутился, потерял лицо и попытался всучить ей деньги, предназначенные Анину, но и здесь она оказалась на высоте, потому что не только не взяла денег, а ещё и выговорила: «Вот когда я увижу его мертвым, тогда и приходите», хотя предлог Базлова был более чем очевиден: Анин пропал и не вернётся, всё кончено, пора кардинально менять жизнь, то бишь связать её с Базловым и жить припеваючи. Алиса не поверила ни единому его слову, и это поражение убило его, до этого ему казалось, что знаки с её стороны вполне очевидны, дело на мази, и он вот-вот познает тайны Анина пусть даже ценой предательства. «Но воз и ныне там. Неужели она крутит мной?!» – начал догадываться Базлов, не понимая одного: Алисе нужна была такая неупорядоченная жизнь, с её взлетами и падениями, и никто, кроме Анина, не мог её создать. Мало того, Алиса сама была конкурентом Базлову по части познания гения Анина, и уходить от него не собиралась, страстно желая перетерпеть все его похождения и дожить с ним до глубокой старости, ибо не только любила его, но и подозревала, что только в тандеме с ним может чего-то добиться в профессии, иных шансов у неё просто не было.
– Спасибо, – радостно прошепелявил Анин, пробуя языком щербатый зуб и не замечая ничего вокруг. – Я сценарий дописываю…
На самом деле, он даже не подобрался к его вершине, хуже того – не знал, чем всё закончится, хотя глупое название придумал: «Растяпа с пистолетом», претендуя на полновесную комедию. Мало того, у него, кажется, наступил творческий кризис, и он не мог выдавить из себя и лишнего слова. Топтался на месте и плакался: «Какой я несчастный!»
– Ну я не знаю… – неожиданно для себя начал сюсюкаться Базлов. – А «Жулин-три»? – уточнил он, загораясь от одной мысли, что гений Анина преломится в таком ракурсе, что его наконец-то можно будет препарировать на составляющие. От избытка чувств Базлов вырвал себе из усов длинный-длинный волос, и он пал, как белое знамя поражения, на блестящую поверхность стола. 
Базлов любил дорогую мебель и обставил кабинет в английском стиле. Сам он восседал в массивной кожаном кресле, похожим на трон. Справа стоял торшер на золочёной треноге, слева – кожаный диван с пуговицами. Две смежные стены занимали книжные шкафы из массивного дерева. Правда, книг, подобранных в сдержанном колере, Базлов не читал. Фирменный бра освещал картины с изображениями скаковых лошадей. Правда, лошади те Базлова не интересовали. Что его сподвигло на такой дизайн, нетрудно было догадаться – тщеславие, которое он в присутствии Анина тщательно прятал, демонстрируя широкую русскую натуру. 
– Зачем? – удивился Анин так, словно между ними не пробежала чёрная кошка. – Помнишь, мы на даче трещали о комедии?
– О придурке с пистолетом?.. – хмуро уставился в бронзовую пепельницу Базлов.
– Ну да! – удивился его короткой памяти Анин.
Базлов давно почувствовал, что Анин неуловимо изменился, что он приобрёл новую, неведомую силу, и это его страшно смущало; Базлов держался из последних сил, чтобы не пасть ниц и не попросить прощение, за Алису, за жадность, за глупость с «Брамселем», за свои подозрения, за суету и нерасторопность с шантажистами, за комедианта Пётра Ифтодия, но ничего подобного, конечно же, не сделал. 
– А-а-а… комедия? – переспросил он невпопад. – Но ты же сам говорил, что комедии нынче не в моде? 
– В моде! – самоуверенно заверил его Анин. – Уж поверь мне! В большой моде!
Именно в таком состоянии Базлов его и обожал, поэтому устоять не мог. Душа жаждала полёта и новизны ощущений. Была не была, шагнул в бездну Базлов. 
– Хорошо! – решительно хлопнул он по подлокотникам. – Комедия, так комедия! – И подскочил от неподдельной радости.
Его никто не тянул за язык и не заставлял попадать под старое, забытое влияние Анина, а тем более сдаваться на милость победителю. И только гордость не позволила ему сообщить об этом другу, ибо он знал, что друг этим всенепременно воспользуется в своих корыстных целях. 
 
***
Не успел он сойти с трапа самолёта и включить телефон, как смски роем слетелись ему на экран. 
«Ты где?» – вопрошала жена ровно три недели назад. А потом она ещё терпеливо писала: «Я волнуюсь, отзовись!» В тот день, вспомнил Анин, я в обществе демонической красавицы, Ларисы Синичкиной, прохлаждался на озере «Inspiration», то бишь «Вдохновение» – то, что пошляк и циник, Митя Борейченков, называл маленькими радостями жизни. «Я написала заявление в полицию – тебя признают пропавшим без вести», – сообщала Алиса, явно сдерживая ярость. И наконец: «Я подала на развод! Какого чёрта?!» Должно быть, ей донесли, что я в Китае, решил он не без ущерба к своей психике; и тихое злорадство наполнило его: не будет называть меня самодовольным неудачником. 
Пару сообщений были от Базлова, ещё с полдюжины от личностей, среди которых не было ни одного режиссёра или продюсера. Держат оборону, хихикнул Анин. Отныне ему было всё равно, он познал истину, хотя истина эта была чужой. 
Но самое главное, в графе «пропущенные» значилось пятнадцать звонков от Герты Воронцовой, и целых сто двадцать один – от Евгении Таганцевой. Ага, тоже позлорадствовал Анин и не подумал отвечать ни той и ни другой, ибо Герта Воронцова последнее время делала вил, что не замечает его. «А Таганцева должна меня презирать. Я актёр, а не ублажатель», – подумал он; и лик её за прошедший месяц если не поблек, то утратил свежесть. Светлана Лазарева ещё не ассоциировалась у него с Таганцевой, а красотка Синичкина оказалась на редкость милосердна для души и тела, хотя и легкомысленна, как все кокотки. И он подумал, что если Таганцева в него влюблена, то: «Пусть попробует завоевать моё сердце»; и всё же позвонил Герте Воронцовой, благо, она в конце сезона не была занята в антрепризах и готова была мчаться куда угодно и за чем угодно, в данном случае «на минуточку» – за сексом.
Весть о том, что он жив и здоров и ожидания не оправдались, быстро разнеслась по Москве. 
 
***
Своё уже не очень немолодое, но всё ещё великолепное тело, Герта Воронцова прятала под длинным, шелковым, ярко-рубиновым халатом, который опасно подчёркивал её фигуру. Иногда она забирала его с собой, иногда оставляла на самой верхней и самой дальней полке антресолей, сетуя при этом: «О-хо-хо-хо, кому-то он достанется!» И многозначительно глядела на Анина, понуждая его к лицемерному оправданию типа: «Да ты что!», «Да не в жизнь!», подкреплённое постелью, где Анин был Царь и Бог!
 Анин помнил ещё те дни в своей жизни, когда Герта обходилась его короткими рубашками, специально демонстрируя гладкие, длинные ноги, которые вызывали вполне оправданное вожделение, но с некоторых пор она зря не рисковала, и появление шикарного халата было вполне предсказуемой мерой, дабы скрыть зачатки целлюлита, чтобы Анин не струсил и, не дай бог, не сбежал бы из своей берлоги. Игра глаз Герты, улыбки и подсознательных движений при этом заставлял Анина идти на некоторые уступки, на которые при иных обстоятельствах ни с какими другими женщинами он ни за что не пошёл бы; посему их роман имел все шансы длиться бесконечно долго. В этом и заключалась великая сила Воронцовой: ни в коем случае не претендовать на роль жены гения; и она всячески подчеркивала это, задирая вверх подбородок с голодными ямочками на скулах. Поэтому в её присутствии Анин чувствовал себя вольготно, как может чувствовать себя щенок при матери, которая вот-вот готова отпустить его в самостоятельную жизнь, но почему-то не отпускает. 
Разумеется, появление на горизонте Евгении Таганцевой не ускользнуло от неё опытного взгляда, и первое, что она заявила, возникнув на пороге у Анина, была многозначительная фраза:
– Паша!.. Ты опускаешься, всё ниже и ниже… 
 Анин, который сразу уловил суть вопроса, только глупо хихикнул. Он знал её достаточно хорошо, чтобы немного поиграть на ревности, полагая, что в этом кроются здоровые элементы взаимоотношений. 
– Вначале тебе нравились молоденькие и талантливые… – стала перечислять Герта Воронцова, загибая длинные, ухоженные пальцы с маникюром «френч», – потом – молоденькие и не талантливые, теперь – все подряд. Как это понимать? А я?!
Какие попадутся, едва не брякнул он ей с глупым, фирменным смешком. Её глаза, столь голубые, что их можно было сравнить разве что с циферблатом на его часах, сделались строгими и показушно-неприступными, но где-то в их глубине плавал та неистребимая искра любви, которая неизменно, как пожар в степи, воспламеняла Анина. При любых обстоятельствах, проверенных жизнью, Герта Воронцова всегда была огненной, как царская водка, весёлой, неугомонной, с прыгающим чёртиком внутри. Этот-то чёртик и делал её незаменимой, хотя Анин периодически пробовал обмануть судьбу, но у него ничего не выходило; поэтому Герта Воронцова не особенно обеспокоилась появлением на его любовной горизонте Евгении Таганцевой. «Одной больше, одной меньше, – рассуждала она трезво. – Куда он денется?..» И считала его своей собственностью, неистово маскируясь только перед Алисой, ибо по наивности полагала, что второй брак Анина тоже заключён на небесах. 
– Дорогая… – сюсюкаясь, поцеловал её скромно в щёчку, забрал пакеты с едой, – ты всегда и неизменно вне конкуренции. С тобой никто не может сравниться! Тебе цены нет! Особенно, когда ты приходишь с этим! – потряс пакетами, в которых многообещающе булькнуло. 
Однако Герту Воронцову невозможно было обвести вокруг пальца, она тут же надула губы и, сменив тембр голоса с певучего на крайне зловредный, произнесла на восходящем звуке:
– Это что такое?.. Что?!
Пахло от неё морозом, дорогой помадой и тонким духами. 
– Что именно? – Анин сделал вид, что не понял.
На его лице появилась самая идиотская улыбка из его обширнейшего арсенала обольщения. Однако и этот аргумент оказался недейственен. 
– Вот это! – она в ярости потыкала себя в пока ещё упругую щеку. 
Галифе, которое она не скрывала, а подчеркивала к удовольствию Анина, ноги, похожие на лощеных тюленей, заправленные в модные сапоги, шапка из норвежской лисы, под которой пряталась копна жгуче-чёрных волос – это и был тот типаж, который подспудно нравился Анину. К сожалению, Бельчонок была разрядом ниже, рыжей, и совсем не женщина-вамп. Зато молодая и здоровая, самодовольно решил Анин, памятуя, что обольстил её исключительно интеллектом и природным обаянием.
– Ах, ах, ах, ах! – стал он строить из себя галантного кавалера и кланяться, и приседать совсем не в месту и не к роли зрелого мужа, а паяца, однако, был себе на уме. 
– Я стала синим чулком? Да?! Отвечай! – потребовала Герта Воронцова и дёрнула Анина за душу, то бишь за майку, с такой яростью, что она затрещала по швам.
Герта Воронцова, действительно, боялась незаметно для самой себя опуститься и потерять женственность. Она часто смотрела на себя в витрины магазинов взглядом постороннего человека, если у неё это получалось, и находила себя вполне ещё приличной и способной за себя постоять, в особенности в норковом, седом полушубке, лосинах и в сапогах на тончайших шпильках. Но поди разберись с этими мужиками: то им не годится, сё им не подходит. В общем, думала она, всегда надо быть настороже и знать, чего ты хочешь, иначе можно попасть впросак. Впросак Герта Воронцова попадать не любила. 
– Конечно, нет, – заверил её Анин с честными-пречестными глазами. 
Но от него за версту несло изменами и женщинами с азиатским разрезом глаз. Герта Воронцова скривилась, показывая, что ни капельки ему не верит:
– Синичкину себе завёл!
 Анин испугался: она и об этом знает! Хорошо, что Лариска не москвичка и укатила к себе в Смоленск, а то Москва была бы залита морем крови и усеяна кусками мяса. 
– Если ты тотчас не исправишься, то я от тебя уйду! – категорически молвила Герта Воронцова, тыча Анин пальцем в грудь и оставляя на ней нервные, розовые полоски. 
Конечно же, это была тонкая игра, рассчитанная на ностальгию и неистребимость привычек. Уйти она не могла и даже не пыталась, безошибочно выбрав стезю незаменимого друга с претензиями на ангела-хранителя, и даже обижаться не решалась, отвергнув гордость, как атавизм. Однако всё это надо было скрывать под маской самоуверенности, иначе её любимый Анин мог сесть на шею и свесить ножки. 
– Что ты! – воскликнул растроганный Анин, бросил пакеты и, заключив её в крепкие объятья, поднял и понёс в спальню, мурлыча, как большой, нежный кот. 
Он всегда был благодарен ей за то, что в её присутствии на сцене или за кулисами входил в роль «без мыла», что был легок и красноречив в те славные времена, когда их роман был на пике страсти. С тех пор утекло так много воды, что он стал забывать о своих московских подмостках, и её очень и очень своевременный приход, похожий на спасение души, напомнил ему, что если бы не Бельчонок, то он женился бы на Герте Воронцовой, и быть может, был бы счастлив совсем по-другому, более чувственно, с воспарением, в вечном пламени свечи, к чему был склонен; на что Герта Воронцова часто ему говорила: «Ты мужчина в женском обличие. Ты докапываешься до сути. Ты выворачиваешь душу наизнанку и превращаешь её в подарок. Немногим это дано. Поэтому мне с тобой легко и просто!» Единственную, кого не надо было опекать, так это Воронцову. Однако, если с Бельчонком я не успел чихнуть, как она забеременела, то Герта Воронцова не беременела вообще, и, похоже, не от одного меня, догадывался он, нисколько не тяготясь этим обстоятельством. Как она ещё рак матки не заработала? Имидж сильной женщины сыграл с Воронцовой злую шутку – ей никто никогда не подставлял плечо. Считалось, что Герта Воронцова самодостаточна и плакать не умеет.
А вот Бельчонок первые несколько лет вызывала жалость и требовала присмотра, не потому ли, в отличие от Воронцовой, она сумела накинуть-таки аркан на гордую шею Анина, и то он сопротивлялся с отчаянием ослика, пока на свет не появилась Маша. Но и потом дело не пошло по накатанной дорожке, и Анин периодически взбрыкивал, как застоявшийся жеребец, отчего Бельчонок впадала в депрессию и теряла способность летать. 
Утром следующего дня, лежа в постели, Герта Воронцова его огорошила:
– Я замуж выхожу!
Он открыл глаз и с минуту молча изучал её, пытаясь определить, насколько она серьёзна, но так ничего и не понял: ведь им хорошо было вдвоём, как мужу и жене, как друзьям по профессии, как любовникам, как просто болтунам на всякие разные темы о театре и кино, как молчунам в темноте, когда было приятно лежать рядом, чувствуя тепло и дыхание друг друга; и это могло длиться вечно даже при маленьких, незначительных предательствах, независимо с чьей стороны, ведь они оба уже ощутили, что жизнь – штука преходящая, сложная и непознанная. 
– Давно пора… – повернулся спиной. 
Он ощутил, что наконец-то она предала его по-настоящему, не так, как обычно, играючись, понарошку, а фундаментально, всерьёз, со всей основательностью, на которую была способна. 
– Ты!.. Ты!.. – задохнулась она, ожидая всего, чего угодно, но только не равнодушия. 
– А чего?.. – рассудил он, потрогав языком сломанный зуб. – Ты же замуж выходишь, а не я. 
Он сразу же возненавидел того типа, к которому она навострила лыжи. Должно быть, он хорошо разбирался в женщинах, раз из всего киношного гарема безошибочной выбрал именно Воронцову, ибо только она умела без оглядки на прошлую жизнь сострадать и нежить, прощать и возвращаться – ходячая поликлиника для мужского сердца. 
– Хотя бы расстроился… – пихнула по-женски капризно, но в глубине души безмерно польщенная: никто из её любовников, а их было немало в театральном и киношном мире, не среагировал бы с такой точностью на ситуацию. Только у Анина оказалось безупречное чутье к ёмким диалогам. Вот и сейчас последовало.
– Хоть по любви?.. – абсолютно точно по звучанию буркнул в подушку.
– Что?! – вскипела она, и волосы её, густые и прекрасные, как у гречанки, разлетелись во все стороны. 
– По любви или нет? – повторил он, хрюкнув в своей обычной идиотской манере вечного клоуна. 
– Скотина! – высказалась она беззлобно, поднимаясь и театрально накидывая халат. 
Он проводил её косым взглядом, оценив то, что мелькало на прощание в разрезе, и понял, что лишился ещё одной радости в жизни. 
– Будешь навещать больного?.. – осведомился на всякий случай, подперев голову рукой и провожая взглядом каждое её движение. 
– Фигушки, – пообещала она, приводя себя в порядок. 
Её волосы, цвета антрацита, никак не вязались с вызывающе-голубыми глазами, что делало её феноменом во всех глянцевых журналах и на модных столичных сайтах тоже. Мужчины оглядывались на неё в толпе, а женщины от завистью кусали себе локти. Но замуж по большой любви она так и не вышла, потратив время на вытаскивания из болота забвения таких неудачников, как Анин. «Прошлась по рукам», – самоуверенно шутила она и была недалека от истины, но нотка горечи звучала у неё в голосе с каждым годом всё чаще и чаще. 
– Вот так всегда, – укорил он её, – а мне как жить?
Но она пропустили божественное вопрошание мимо ушей, хотя именно ради таких моментов и прибегала к нему: Анин был неотразим в своей тождественности. Страх потерять его, сжало её сердце, однако, отступать было поздно, время уходило, и надо было упорядочивать личную жизнь, а не забегать «на минуточку» к таким подлецам, как Анин.
– И не вздумай мужа шантажировать! – приказала она капризно, ожидая, что Анин стушуется. 
– Очень надо, – скривился Анин, всё ещё безупречно попадая в её тональность и ритм. 
– Я ему всё рассказала, – задрала она подбородок с голодной впадинами на скулах, завязывая волосы ленточкой. 
Над голодными впадинами она работа целенаправленно, истощая себя то экзотическим диетами, то многочасовыми экзерсисами в спортивном зале. И через некоторое время они действительно легли на её лицо, не знающее, что такое ботокс, как данность возрасту, но отнюдь не украшали, а делали её угловатее и жёстче, словно она в какой-то момент застыла во времени и превратилась в монумент самой себе. 
– Зачем? – цинично удивился он, мол, муж на то и есть, чтобы его обманывать. 
– Всё равно узнает, – в тон ему, так же цинично, согласилась она; и её небесно-голубые глаза ещё раз оценили реакцию Анина ниже пояса. 
У неё была дурная привычка начинать заниматься любовью именно с паха. Анину часто приходилось оттирать помаду именно с этого места. 
– Дура, – деловито резюмировал Анин, стараясь не шепелявить, потому что получалось диссонансом. 
Он намекнул, что она всё равно собьётся с выбранного пути, который определялся как судьба. 
– Дура не дура, – разочарованно сказала она, безуспешно ища тапочки под кроватью, – а когда-то надо исправляться.
– Получится? – безжалостно поинтересовался он, следуя за ней на кухню. 
– Иди ты к чёрту! – серьёзно сказала она, оборачиваясь. 
И та жилка на у неё на шее, которую он любил целовать, безнадёжно вопросила к честности Анина: а что он сам делает здесь, с ней в постели, если такой нравственный, и почему изменяет Бельчонку? 
– Ух ты! – удивился он, потому что Воронцова моментально стала венцом зла, что при её выдержке случалось крайне редко. 
Он вспомнил, что именно её выдержкой гордился больше всего, когда они появлялись в компаниях, где они старательно играли роль платонических друзей, излишне намеренно шифруясь перед телекамерами и искусно кодируя телефоны друг друга. Но разве шила в мешке утаишь? Слухи о их престранной дружбе давно ходили по Москве, а жёлтая пресса сходила с ума, и папарацци караулили их каждое движением на каждом углу. 
– А кто он? – спросил Анин, усаживаясь на табуретку и поджимая ноги с холодного пола. 
Надо было надеть штаны, но Анину лень было топать назад.
– Не твоё собачье дело, – парировала она, переводя разговор в плоскость лицемерия. – Где у тебя кофе? – скрипнула дверцей шкафа. 
– Где-то там, – зевнул Анин. 
Теперь он понял, почему ночь выдалась такой бурной, Герта явилась прощаться. «И сотни тысяч верст меж «да» и «нет» причиною любви легли, как поцелуй вослед», не к месту вспомнил он проказника Казанову, хотя никогда не отождествлял себя с ним. 
– Ты почему не звонишь жене?! – вдруг спросила она, деловито наливая в турку воду. 
– Потому, – вздрогнул он, не вдаваясь в подробности. 
«Неудачника» он простить не мог. Даже через месяц фраза жены звучала у него в ушах так, словно она была произнесена вчера. Однако говорить об этом Герте не имело смысла, ибо, во-первых, в таком состояние она всё что угодно обернёт себе на пользу, и будет права, а во-вторых, он никогда не обсуждал с ней свою жену; это было табу, хотя Герта Воронцова в своё время и злилась из-за этого, но в конце концов была вынуждена принять его условия. 
– Послушай, – нравоучительно сказала Герта Воронцова, – твоя жена всю Москву подняла на уши! 
Если бы Анин не знал её лет двадцать, то подумал бы, что у неё страшно отчуждённое лицо. Но это была всего лишь игра, направленная на то, чтобы уязвить сильнее и стать ближе к новому мужу. 
– И что? – спросил он пренебрежительно, выдавая своё раздражение. 
– А то, что она тебя, дурака, любит! 
Голодные скулы, делающие Воронцову неотразимо-прекрасной, с возмущением призывали к семейным узам и вообще, к праведной жизни. Анину стало смешно. Ах, вот как ты заговорила через столько времени!
– Это дело поправимое, – вздохнул он, всё ещё пребывая в размягчённом состоянии, – может, я на тебе женюсь.
И ему захотелось прижаться к ней, тёплой и мягкой, наговорить всяких чарующих глупостей, ещё раз утащить в постель и помириться, пока не поздно. Но он ничего подобного не сделал, а предпочёл сидеть на табуретке, поджав ноги, в ожидании того, что произойдёт дальше.
– Вот ещё, – фыркнула она, однако, не очень уверенно, – может, я за тебя не хочу!
– Хочешь, – догадался он, – если бы я только предложил. 
– Предложи… – она вдруг затихла над плитой, словно моля без слов.
Там ещё было у Казановы: «Один-один-один – со всей Любовью, на все времена». Вот оно и настало, подумал Анин и не ощутил ничего, кроме пустоты в дрогнувшем, уставшем сердце. 
– Ты чего? – спросил он, безжалостно подталкивая её к слабости. 
– Ничего, – враждебно ответила она, – умеешь ты найти больное место. 
– Ну ладно… – уступил он, – ну прости… идиота… ну бывает… 
– Эх, Анин, Анин, ничегошеньки ты не понимаешь! – шмыгнула она носом и простецки вытерла лицо тыльной стороной ладони, забыв, что Анин всё подмечает, чтобы потом обыграть и подкузьмить. 
– Да всё я понимаю… – огорчился он безмерно. – Так понимаю, что сам себе не рад. 
Герта всегда была умна. Умнее только Бельчонок, подумал он, потому что до сих пор терпит меня. 
– Ну а раз понимаешь, тогда почему?.. – спросила она с напряжением в голосе.
– Почему? Почему? – расстроился он ещё больше. – Дураком был!
– А теперь что?.. 
Вопрос завис в воздухе. 
– А теперь ещё больше дурак, – признался он почти слезливо, но не сделал следующего шага, которого она ожидала так долго, что отчаялась ждать. 
Она помолчала, следя за кофе, плечи её дрогнули раз-другой; и сердце его забило сильнее от жалости к ней, к себе, к этой никудышней жизни, в которой ты должен, просто обязан врать, юлить, изворачиваться и обманывать – всех-всех, кого ты любишь. 
– Хочешь, чтобы я сделал предложение?.. – спросил он своим дюже вредным голосом, и уже не маскируясь, а выдавая себя, как преступник, с головой, свои ложные намерения. 
– Не мучайся, – сказала она, помедлив, словно перед гильотиной. – Всё давно перегорело. 
Но на этот раз разжалобить его не получилось. 
– Не похоже, – мрачно заметил Анин, намекая на бурную ночь. 
Однако это был заведомый проигрыш, и Анин понял, что разоблачён с головой.
– Я хочу начать всё сначала… с чистого листа… – медленно, как заклинание, произнесла она, обращаясь к чёрной паутине в углу. – Ещё не поздно всё забыть и начать сначала! Это мой единственный шанс уйти от прошлого. 
– Зачем уходить? – несерьёзно удивился он, чувствуя себя полнейшей свиньёй.
– А ты не понимаешь?! – спросила она с вызовом, глядя не ему в лицо, а в стену. 
– Нет, – ответил он, но так, чтобы она не заподозрила его в двуличии. 
– Я хочу отречься от всех своих ошибок и стать той прежней, какой была в семнадцать лет. 
– Хо-хо-ха-ха, – не удержался он, прикрыв рот ладонью, ибо ещё раз делано зевнул. 
– Да, представь себе, в семнадцать лет я нравилась себе больше, чем в сорок семь. – Она сделала вид, что не заметила его насмешки. 
– Хо-хо-хо… – снова не удержался он, безошибочно ставя её в зависимое положение. 
– Нечего ржать! – вскипела она наконец. 
– Я тоже твоя ошибка? – Анин не намерен был отступать, зная, что Воронцова не предаст его ни при каких обстоятельствах, что будет верна ему до гроба, но жизнь сложилась так, что они не вместе и никогда не будут вместе.
– Ты самая большая моя ошибка! – воскликнула она. 
– Почему? – мстительно гнул он своё, полагая, что всё равно выковыряет эту самую правду. 
То, что она собралась замуж, не считалось предательством, это было её негласным правом, которым она почему-то решила воспользоваться только сейчас, под занавес извечных побед и жизни в грехе с Аниным. 
– Потому, что во всех других я искала только тебя! – выкрикнула она в отчаянии, и чёрная паутина в углу всколыхнулась, словно поняла суть происходящего. 
– А хочешь, я расскажу, что будет? – предложил он, слегка ошарашенный таким признанием; многого оно стоила в устах Герты Воронцовой, но не прибавило к его самомнению ничего нового. 
– Ну?.. – напряглась она.
– Через полгода, максимум, через год, ты прибежишь ко мне за тем, чего тебе не хватает, – зло сказал он. 
– Не прибегу, – ответила она таким тоном, что он понял: действительно, не прибежит. 
– Значит, всё?.. – спросил он вкрадчиво, давая ей маленький шанс к отступлению.
– Значит, всё! – повернулась она к нему, и кофе за её спиной зашипел на плите. 
– А нам так хорошо было вдвоём, – напомнил он с надеждой на примирение.
Оказывается, мне нравятся одни стервы, огорчился он ещё больше: Бельчонок тоже сделалась стервой. Хорошо было только с Синичкиной. Мир катится в несправедливость, и романтики в нём – вечные мученики, умозаключил он. 
– Всё это мы уже проходили, – сказала Воронцова жестоко. 
Действительно, после женитьбы Анина, она не появлялась у него три года. Что она делала всё это время, так и осталось тайной. Он подозревал, что она уже тогда тайком сходила замуж со всеми теми последствиями, которые теперь отразились на её лице, потому что она путала замужество с распутством.
– Ладно, – сказал он как можно честнее, слезая с табуретки, – пойду штаны надену. 
В этот момент в квартиру позвонили. За дверью приплясывала никто иная, как сама Евгения Таганцева. Анин с изумлением разглядел в глазок её тонкое девичье лицо. 
– Кто там?.. – спросил он, чтобы оттянуть время, и шмыгнул в спальню за штанами. 
В спальне Герта Воронцова абсолютно голая, со злым лицом, запихивала в кулёк свой знаменитый халат. 
– Как мне хотелось проснуться однажды в шесть лет, и весь этот ужас мне просто приснился! – воскликнула она.
 Анин посмотрел на неё с осуждением: он не любил долгих расставаний. 
– Ты думаешь, я сошла с ума? – поняла его Герта Воронцова.
– Ты бы оделась, – сухо заметил Анин и побежал открывать дверь. 
Сердце вдруг у него тревожно забилось. Он уже и забыл, когда оно у него так билось. Наверное, в восьмом классе, когда он влюбился в Ирину Зименкову – первую красавицу школы. У Зименковой были тёмные волосы и толстая в руку коса. Они сидели в кино и целомудренно держали друг друга за руки; и он распахнул дверь. 
– Привет! – радостно воскликнула Евгения Таганцева, демонстрируя своё лицо, как рекламу косметики, ибо ни в какой косметике пока ещё не нуждалась. – Я, кажется, не вовремя?.. – Она по-королевски заглянула в коридор, за спину Анину, туда, откуда доносились неясные звуки. 
Герта Воронцова застёгивает сапоги, понял Анин. 
– Да нет… почему?.. – пожал он плечами, со страхом ожидая её появления и суетливо избегая взгляда Таганцевой.
Да я в замешательстве, рассердился он на себя, не зная, как поступить, не хотелось казаться невежливым, но и радоваться особо было нечему, ведь Таганцева, помня о сестре, должна его презирать и ненавидеть. Может, она пришла с ножом за пазухой? Он представил свою располосованную до пупа грудь.
– У тебя майка разорвана, – сказала Таганцева так непосредственно, что он вздрогнул, словно его кольнули в сердце самой острой иглой. 
Таганцеву выдавали губы, она их нервно поджимала и покусывала. Куда девалась её надменность, даже несмотря на то что на каблуках она была чуть выше Анина. Ему всегда нравились именно такие женщины. 
– Это так… – замялся он, показывая всем своим видом, что её визит, мягко говоря, несвоевременен и что здесь всего-навсего взрослые игры, о которых, он надеялся, она не имеет никакого понятия, ибо ему нравилась её невинность и её яркие не по возрасту губы женщины-мак. 
Но она не почему-то снова посмотрела ему за спину. И он услышал дробные каблуки Герты Воронцовой. 
– Смена караула! – появилась она во всем своём великолепии: в седом полушубке, в лосинах, подчеркивающих фигуру, подкрашенная и намазанная, где надо, с пунцовыми губам, с острым подбородком и с голодными впадинами, которые были отдельным произведением на её скулах, надменно смерила Евгению Таганцеву взглядом с головы до ног, задержалась на юном лице, с естественным фарфоровым оттенком, нашла, что Евгения Таганцева вполне достойна Анина, многозначительно фыркнула и, вильнув задом, так хлопнула дверью, что Таганцева вздрогнула, невольно сделав шаг навстречу Анину, и он ощутил её пьянящий запах; на мгновение пол в прихожей встал дыбом.
– Кто это?.. – проводила она её взглядом.
– Фурия, – Анин тоже с опаской посмотрел на дверь, словно Герта Воронцова грозила вернуться и учинить скандал, но теперь уже всамделишный.
– Мне показалось, она в расстроенных чувствах? – слишком явно перевела на него вопросительный взгляд Таганцева. 
Однако во взгляде не было ничего, кроме женского любопытства и легкого презрения к Герте Воронцовой. Мне показалось, решил Анин, хотя, если не так, она умнее, чем я думал; и она его впервые зацепила своей незлобивостью. 
– Вот именно, – с досадой в голосе заметил он, и потому что Таганцева всё ещё не уходила, спохватился: – Раздевайся, у меня есть, что выпить. 
И пошёл подальше от её бессовестных глаз, на кухню, где пахло подгоревшим кофе, одиночеством и тоской, нисколько не смущаясь ни разорванной майки, ни шлепанцев на босу ногу и даже забыв о галантности, на которую был весьма охоч, ибо странное чувство овладело им. 
– Знаешь, что… – сказал он вдруг, открывая старый, добрый коньяк, – ты… – поддался он душевному порыву, нырнув с головой в то, во что не должен был нырять ни при каких обстоятельствах. – Не становись такой же искушенной, как она! – он мотнул головой в сторону коридора. – Не надо! У тебя всё впереди, уж поверь мне. 
И та доверительность к Таганцевой, которую он ощутил на поминках Коровина, робко колыхнулась в нём. 
– А ты?.. – удивилась она, потому что этой фразой он поставил на себе жирный крест как на потенциальном любовнике.
– А что я?.. – спросил он таким скрипучим голосом, что он ещё долго тёрся в углах кухни. 
– Ты не похож на самого себя. – И укусила себя за губу, глядя на него, как обиженный ребёнок, которому отказали в игрушке – слишком покровительственные нотки прозвучали у него в голосе.
– Да ты что?! Я?.. – он даже оглянулся, словно она обращалась к кому-то другому у него спиной. – На самом деле, я ни на что не годен! – протолкнул он в себя коньяк. – Я старый, уставший циник, мне грош цена, я только и умею, что паясничать и лицедействовать, изображая, что что-то понимаю в жизни… а это не так… не советую мне доверять, – растянул рот, как резиновую игрушку, полагая, что таким образом собьёт Таганцеву с толку и она оставит его один на один с коньяком и единственным другом – телевизором, который орал днём, а ночью нашептывал о том, что только с ним одним никто никогда не сойдёт с ума. 
Позабытое отчаяние медленно, как пена в сточной канаве, поднялось в Анине. Иммунитет Кирилла Дубасова заканчивался. 
– Ты?!! – удивилась она и так пристально посмотрела на него, что бедное его сердце в надежде на безумную любовь кольнуло второй раз. – Да ты такой потрясающий! Ты тако-о-й!.. – не нашла она слов. – Я все картины с твоим участием пересмотрела по сто тысяч раз! А твой Жулин просто бесподобен! Я в него безумно влюблена! Какой мужчина!!!
Значит, я ещё наплаву, самодовольно распушил он хвост и понял, что с Евгенией Таганцевой вмиг добился того, чего не мог добиться от Герты Воронцовой – безусловного, как с Базловым, поклонения. 
В следующую секунду она его безмерно огорчила, потому что моментально пришла в себя и спряталась за своё милую девичесть, и эта маска абсолютно не шла к её лицу, потому что она была маской начинающей стервы, которая только начала познавать сладость побед. 
– У тебя телефон выключен. Я приглашаю тебя через неделю в Варну на фестиваль. Бери детей, жену. Приезжайте. 
Слово «жена» она произнесла с каким-то странным смыслом, почти с формализмом, если не с ненавистью. Анин внимательно посмотрел на Таганцеву, всё понял и скорбно поджал губы: не так он представлял свою последнюю любовь, со знаком плюс каким-то, что ли, с бурей чувств, с потерей ориентации во времени и пространстве, но выбирать не приходилось, следующей может и не быть. 
– Не приеду, – буркнул он, – да ещё с женой, ты меня бросишь, не начав любить. 
Он моментально перешагнул все грани и этапы в отношениях, к которым она готовилась исподволь, намечая редуты обороны и делая подкопы, чтобы зайти с тыла. Глаза её переполнились насмешливым изумлением, которое могло перейти во всё, что угодно, от язвительности, до любовных откровений, но всё равно Анин не поверил ей ни на йоту. Должно быть, она точно так же водила за нос своих мальчиков, которые периодически затаскивают её в постель, цинично подумал он и решил, что это будет самым последним и самым отчаянным приключением в его жизни. 
– Меня предупреждали, что ты страшный сердцеед, – сказала она, помедлив, и уже не кусала губы и не производила впечатление девственной простоты. – Но… мне этого не надо. – И глаза её непреступно блеснули. 
 Анин ощутил, как запылали у него уши. Позор! Позор! И ещё раз позор!!! – спохватился, но было поздно. 
– Мне тоже этого не надо, – сделал он отступного и понял, что сотворил глупость, вывалился из роли, и всё такое прочее, когда говорят, что актёр сыграл «не в струю» или «дал петуха». 
– Ох, Анин, Анин, – покачала она головой, загадочно глядя на него. – Я на тебя такие планы имела… – И, не притронувшись к коньяку, быстро, а главное, с победоносным видом, вышла, и бедра у неё не плыли, а летели, рассекая затхлый воздух квартиры. 
 Анин вдруг понял, что с треском провалил экзамен, точнее, расчувствовался под влиянием ссоры с Гертой Воронцовой и свалял дурака, подставился, упростился до безобразия, однако, не побежал в отчаянии провожать и говорить пошлые извинения; вытащить его следом можно было разве что на аркане; а налил себе полный бокал коньяка, критически посмотрел на свет, выпил, а потом в ожидании приятной реакции организма, задал себе один единственный вопрос: какого чёрта кто-то будет мчаться через пол-Москвы, чтобы пригласить тебя на фестиваль? А телефон, а интернет? И в этом плане Евгения Таганцева оказалась, мягко говоря, непоследовательной. Правду говорила мама: «Бывают дни похуже!» – натужно рассмеялся он и, как всегда, запутался в женской логике, однако, оставил себе маленькую лазейку в виде беспроигрышной самонадеянности. 
 
***
И действительно, она позвонила вечером того же дня и в своей чарующей манере, словно ничего не произошло, спросила:
 – Что насчёт моего предложения?..
И перед его внутренним взором всплыло её детское лицо с ангельскими, бессовестными глазами, и ему страшно захотелось владеть ими, заглядывать в них как можно чаще и говорить разные глупости, в которые он давно не верил. 
– Котя, – ответил он с терпением волка, подозревая, что она хитро водит его за нос, – если я приеду, то приеду исключительно ради тебя. 
– Не надо ради меня, приезжай просто так, – ответила она, чем поставила его в тупик. 
– Хорошо, – согласился он, зная за собой грешок: только на сцене или на киносъемочной площадке он концентрировался и говорил, не шепелявя. – Я буду писать тебе СМСки.
– Отлично, – холодным голосом, как показалось ему, согласилась она. – Пиши. – И отключилась. 
Или я старый осёл, подумал он ошалело, или она хитрее, чем я думал, или влюблена по уши, во что я, конечно же, нисколечко не верю. Но тогда я монстр, обрадовался он, просто большой, огромный монстр. И пил мелкими глотками весь вечер, надеясь, что обманул судьбу, и картинки, одна привлекательней другой, рисовались в его воображении, однако, лучше ему от этого не стало, он только заталкивал свою тоску ещё глубже и глубже, сжимая её, как пружину, и небо висело над ним, и звёзды вспыхивали голубым светом, и выход был только один – ждать приговора судьбы.
А ночью Виктор Коровин напомнил о себе самым диким способом: ткнул в ухо большим пальцем. И хотя у Анина была моментальная реакция на то, чтобы ухватить наглеца за этот самый палец, естественно, никого и ничего не ухватил, кроме воздуха. 
– Витька, ты, что ли? – вскочил Анин, мокрый, как курица.
Сквозь шторы тускло светила огромная, добрая, надёжная луна. 
– А кто ещё, – нагло ответил Виктор Коровин, как обычно, непонятно откуда, то ли из пола, то ли с потолка; в шкафу с бельём что-то громко треснуло, а в баре же звякнула бутылка с ромом. 
– Я так заикаться начну, – пожаловался Анин, источая дикий страх.
– Поможешь мне, а я отсюда тебе подсоблю, – ехидно напомнил Виктор Коровин.
– В каком смысле? – спросил Анин, шепелявя даже больше, чем привык шепелявить последнее время. 
– В кармическом. Помнишь наш уговор?
– П-п-помню, – заикаясь, признался Анин.
Его трясло от страха перед неведомым. 
– Бери лопату, и вперёд! 
– Ку-ку-у-да?..
Горло схватила ледяная рука, макушка сделалась горячей, как сковорода на плите, а ноги, наоборот, заиндевели. 
– На кладбище! Я поторопился, у меня есть будущее!
– Что, прямо сейчас? – Анин выглянул в окно.
Он твёрдо помнил, что будущего у земного кино нет, об этом только ленивый не трепался за пьянкой. 
– А когда?
– Сейчас ночь.
– А у нас солнечно, – расстроился Виктор Коровин.
– Повезло тебе, – вздохнул Анин.
– Нет, это тебе повезло, – зло напомнил Виктор Коровин, – я уже здесь кое-что предпринял. Твоему Сапелкину кирдык! 
– Он не мой, – горячо возразил Анин, ибо ощутил в голосе Коровина скрытую угрозу. 
– Тем более-более-более… – затухающим голосом согласился Виктор Коровин. 
– Ау-у-у… – тихо позвал Анин, – ау-у-у… – Но Виктора Коровина уже рядом не было. – Ау-у-у… – Квартира отозвалась лишь ночной тишиной. 
 Анин решил, что ему опять приснился жуткий сон, сделал громче телевизор и под его бормотание моментально уснул. 
 
***
Вряд ли Базлов ожидал, что ровно через сутки встретится с Аниным при весьма странных обстоятельствах. 
На рассвете его беспардонно разбудил телефонный звонок. А так как Базлов засыпал не раньше двух часов ночи, то и спал, естественно, часов до десяти утра. Поэтому он вскочил злой как собака. Никто из его знакомых или, тем паче из банка, не смели будить его столь рано, разве что только в экстренных случаях или при всемирном потопе. 
– Алло, Роман Базлов? – Услышал он в трубке. 
– Да! – зло, но сдержано ответил Базлов, полагая, что если звонок никчёмный, то можно разразиться справедливой бранью. 
– Ваш друг, Анин Павел Владимирович, находится в двести первой клинической больнице. 
– Что?! – брезгливо переспросил Базлов, спросонья не поняв смысла фразы, ведь он же видел Анина совсем недавно в здравии и относительном благополучии. 
– Ваш друг, Анин Павел Владимирович, находится в двести первой клинической больнице, – терпеливо повторили в трубку, должно быть, из-за привычки к подобным реакциям. 
– Еду! – крикнул Базлов так громко, что отозвалось в левом ухе. 
И несся по столице на грани фола, благо, его ни разу не тормознули. Мысли одна мрачнее другой теснились у него в голове, и надо отдать должное, Базлов был искренен в своём стремлении спасти друга, чего бы это ему ни стоило.
– Что с ним?! – ворвался он в кабинет главврача. 
– Ничего. Спит, – терпеливо поднял на него глаза главврач. 
– Как «спит»?! – опешил Базлов. – Вы же сказали?..
По лицу главврача было видно, что он не опустится до медицинских объяснений, а будет руководствоваться житейскими фактами. 
– Его на рассвете привезла полиция, – сказал главврач, поднимаясь.
Он был плоским и худым, чистые мощи, а когда встал из-за стола, то оказался даже выше Базлова. 
– Полиция? – удивился Базлов. 
– Да. Пройдёмте, – главврач показал на дверь. И в уже в коридоре, добавил: – Его задержали на Троекуровском кладбище.
– А что он там делал? – Базлов, который впервые в жизни почувствовал себя маленьким, глядел на главврача снизу вверх. 
– По словам полицейских, раскапывал могилу.
На лице главврач не промелькнуло ни капли иронии. Он, вообще, производил впечатление человека, которого общение с психами научило выдержке во всех отношениях.
– Могилу?! – ужаснулся Базлов и едва не схватился за ус, вовремя вспомнив, что находится в кризисно-психиатрическое отделении и любое нестандартное поведение может быть истолковано главврачом с профессиональной точки зрения. А Базлов не хотел, чтобы кто-то узнал даже маленькие его тайны, тем более, что узнавать было что. 
– Да, могилу, – подтвердил главврач, взглянув на него свысока. 
Базлов покрылся холодным потом, ещё никто так не глядел на него, ну разве что Анин, но Анин был маленьким. 
– А чью? – уже спокойнее поинтересовался Базлов.
– Сейчас… у меня записано… – главврач полез в карман халата. – Некого Виктора Коровина.
И в двух словах рассказал, что Анин вознамерился было провести эксгумацию, но «был бит сторожами, откупился и перетянул их на свою сторону» – сообщил полицейскую фразу из протокола. 
– А-а-а… – почти радостно засмеялся Базлов. – Это он умеет. 
На самом деле, новость его шокировала, хотя, если положить руку на сердце, он давно ожидал от Анина подобного коленца.
– Но дело не в этом… – прервал его мысли главврач, открывая дверь в палату и предлагая Базлову войти первым.
– А в чём?.. – спросил Базлов и сделал шаг, чуть наклонившись, под руку главврача. 
В маленькой палате, как одиночке, слева от окна с умиротворенным лицом возлежал Анин. 
– Что?! Что вы с ним сделали?! – испугался Базлов.
– Ничего. Он до сих пор находится в состоянии гипнотического транса. 
– Транса?! – выпучил Базлов глаза. 
В голове у него зазвенело, словно будничный трезвон с ближайшей колокольни. 
– Именно. Нам привезли его таким. Я думаю, он выполнил задачу и снова уснул. 
– А что делать-то?.. – на миг обессилил Базлов.
– Ничего, – добродушно отозвался главврач. – Когда программа у него закончится, он проснётся. Вы не замечали за ним ничего подобного?
Ага, злорадно подумал Базлов о Анине, сейчас я тебя упеку, сдам лет на двести и женюсь на Алисе. 
– Нет, – ответил он. – Что за программа?
– Понимаете, сам себя он в такой глубокий транс ввести не мог. А кто, естественно, я не знаю. Можно предположить, что кто-то из наших светил. – Главврач посмотрел в потолок, словно там были написаны эпикризы на все случаи жизни. – Их всего-то по стране человек тридцать. Но все они ответственные люди и вряд ли бросили бы своего клиента в подобном состоянии. 
– Ага… – согласился Базлов, как будто что-то понял. 
– Забирайте его. Положите в постель, пусть спит.
– А проснётся? – с опаской спросил Базлов.
– Обязательно, – заверил его главврач. – Лучше, если он увидит любимого человека. 
– «Любимого»? – озадачился Базлов и машинально дёрнул себя за левый ус. 
Кто же у него «любимый»? – ломал он голову, и проблема показалась ему неразрешимой. Разумеется, сплетни о Евгении Таганцевой уже дошли до него. Пётр Ифтодий постарался, теперь он следил на Аниным круглосуточно. 
– Можно и нелюбимого, – впервые позволил себе иронию главврач. – В общем, того человека, который ему приятен. 
– Хорошо, – покорно согласился Базлов, ибо почувствовал в словах главврача глубину жизни. 
Несомненно, главврач знал больше, чем говорил, однако, не хотел пугать Базлова. «А вдруг Анин сошел с ума, – оробел Базлов, – и мне просто спихивают его на руки?»
– А носилки и машину мы вам дадим, – добродушно пообещал главврач. 
И Базлов ещё больше уверился, что его крупно подставили, но деваться было некуда. 
 
 
Глава 6
Флудистка 
 
Базлов оценил Евгению Таганцеву вполне однозначно – у него, как и у Анина, слюнки потекли. Никогда он ещё не встречал такого сочетания детского лица и взрослого тела. Супрематизм какой-то, подумал он, однако, держал себя в рамках приличия.
Таганцева принесла огромный букет алых роз, гору заморских фруктов, арманьяк и большую банку чёрной икры.
– Больше не было, – бесхитростно сообщила она, выкладывая продукты на кухонный стол и одновременно поглядывая на дверь комнаты, за которой Анин возлежал на диване, укрытый пледом, в позе эмбриона.
Главврач предупредил Базлова, что Анин будет просыпаться именно «через» позу эмбриона. «Дайте ему сразу чаю, шоколадную конфетку, и всё будет хорошо». 
– Кажется, именно чёрную икру он и не любит, – вспомнил Базлов, невольно любуясь Таганцевой. 
Всё у неё был: и бедра, и стройные ноги, и гордая шей, и даже беспечный взгляд человека, которого жизнь ещё не била, а исключительно несла на волнах счастья. А ещё такой гордый поворот головы, что невольно напрашивалось слово «королевский». По-о-ро-да, сообразил Базлов.
– Ничего, полюбит, – беззаботно качнула прекрасной головкой Таганцева.
И Базлов ещё раз удивился, потому что она была непосредственна, как морской ветер. Нет, волна, решил он поспешно и даже облизнулся, как кот на сметану. 
Евгения Таганцева заглянула в комнату, встав, как балерина в третьей позиции. У Базлова едва не отвалилась челюсть. Да у неё природная грация, сообразил он и на какое-то мгновение забыл об Алисе, хотя, разумеется, ей первой отдавал предпочтение и ей первой сообщил о происшествии, но она отказалась приехать, сославшись на детей, мол, не с кем оставить, роль надо учить для сериала, уборка, то да сё, семейное исчадие, в общем. Пришлось искать Алисе замену. И кажется, не прогадал, обрадовался Базлов, хотя Герта Воронцова тоже была анонсирована в качестве спасителя души и тела Анина. Но вначале Базлов позвонил именно Таганцевой, и дело было решено мгновенно, без всяких ужимок и кривляний типа: «Я подумаю» или «Ещё не решила и перезвоню». Таганцева прискакала мгновенно, словно жила не за тридевять земель, а в соседнем подъезде. 
– А он скоро проснётся? – оглянулась она, словно прочитав его мысли и заставив действовать Базлова с величайшей опаской.
Базлов подошёл сзади и словно бы невзначай вдохнул запах её волос. Она пахла, как молочный щенок. Повезло же Анину, пронеслось в голове у Базлова. То, что у них роман, он нисколько не сомневался. 
– В течение двух суток. 
– Придётся ждать, – вежливо отодвинулась Таганцева. 
Базлова это нисколько не покоробило, такие детали он считал мелочью. 
– Пойдём трахнем по рюмочке, – предложил Базлов, зная, что в отношении женщин настойчивость всему голова. – Попробуем вашей икры. 
Льстить женщинам он не умел, а чувствовал себя неуклюжим, как все громоздкие люди, наделённые непомерной силой, поэтому действовал чрезвычайно осторожно и никогда не был активной стороной в процессе знакомства, кроме что разве с Алисой, от которой сходил с ума. Впрочем, они не оставляли его без внимания, но в жизни, как ни странно, у Базлова женщин было не так много, помимо жены, – секретарша, блондиночка Рая Герсонова, которую жена выжила сразу, как только увидела за конторкой в офисе Базлова, и Мариночка Орлова, к которой Базлов одно время мечтал уйти. Орлова работала кассиршей в супермаркете, была на четверть китаянка и писала верлибры, в которых Базлов абсолютно не разбирался. Но всё это было до появления Алисы Белкиной. Рыжая Алиса затмила всех и без остатка поглотила мысли Базлова. Правда, Базлов с ней ещё ни разу не переспал, а только подбирался с осторожностью пуганого зверя. Мешали подпорченная в юности половая ориентация, скепсис Ингвара Кольского в отношении женщин и, разумеется, бдящее око Лары Павловны.
– Подождём, – решила Таганцевой, игнорируя призыв Базлов. 
Базлову вдруг страшно захотелось поговорить с ней о предмете его страсти – актрисах, и узнать, почему она сама не актриса, хотя налицо все признаки. Единственная ниточка, связывающая его с этим миров, был Анин, но он ехида, а с Алисой Белкиной по вполне очевидным причинам Базлов на эту тему говорить не мог. 
– Э-э-э… – неожиданно открыл глаза Анин и сел, опустив ноги на пол. – Что-то я заспался, – укорил он сам себя и потянулся так сладко, что затрещали суставы. 
– А-а-а!!! – взвыла Евгения Таганцева. – Он проснулся! – подлетела и к огорчению Базлова чмокнула Анина в щеку, глядя на Анина с таким обожанием, что Базлов засмущался и отвернулся, вспомнив на всякий случай, что его Лара Павловна вне конкуренции по части злопамятности и скандалов, шпилек и зуботычин и что с ней, кажется, пора разводиться, несмотря на все издержки этого шага для бизнеса. 
 Анин посмотрел на Базлова и Таганцеву с вопросом: «А чего вы здесь делаете?», загадочно втянул в себя воздух, и глазки у него плотоядно заблестели. 
– Врач предупреждал, что ты можешь очнуться от какого-то кодового слова, но я не знал, какого, – удручённо изрёк Базлов и страшно огорчился из-за своего тугодумства.
– «Трахнуть по рюмочке», – назидательно сказал Анин, даже не взглянув на него, и подался в ванную, по пути спросив в своей обычной раздолбайской манере: – Какой врач-то?
Евгения Таганцева с Базловым испугались и заговорщически шмыгнули на кухню мазать хлеб маслом и икрой, потому что не знали, что и ответить. Им показалось, что Анин вовсе и не спал, а странным образом подслушивал их. Базлов не успел достать свой знаменитый блокнот с изречениями Анина и снова начал мучиться несварением мыслей: авторитет Анина хватал лучше любого капкана. 
– Так, какой врач? – возник на кухне Анин.
Лицо у него было мокрым и радостным, в руках он держал полотенце. Сон явно пошёл ему на пользу. 
– Не спрашивай, друг мой, не спрашивай, а лучше пей! – Базлов и сунул ему в одну руку неразбавленный арманьяк, а в другую – бутерброд с икрой. 
Врач предупредил, что сразу вываливать всю информацию на бедного Анина чревато рецидивом, а Базлов не знал, что делать в таком случае, и боялся, что Анин снова впадёт в психоневрологическое состояние, но гораздо глубже прежнего, бейся потом за его никчёмную жизнь. 
– А почему я в пижаме? – оглядел себя Анин. – И в больничных шлепанцах? – Он забавно почесал пятку. 
– А ты ничего не помнишь?.. – осторожно спросил Базлов и весело подмигнул Таганцевой.
– Не-а… – Анин с удовольствием опрокинул в себя неразбавленный арманьяк. 
Взгляд Анина так и цеплялся за Евгению Таганцеву, и он ничего не мог с собой поделать, хотя ему было стыдно перед Базловым за свои чувства, которые казались ему слабостью. 
– Мы тебя… – Базлов заговорщически посмотрел на Таганцеву, давая понять, что у них тоже есть своя тайна, – из психушки вытащили!
Он специально сказал «психушка» и «вытащили», чтобы Анин понял всю важность ситуации и больше не вытворял никаких фокусов с покойниками, сторожами и полицией. 
– А как я оказался в психушке? – не моргнув глазом, спросил Анин, всё ещё добродушно улыбаясь. 
– Тебя на кладбище взяли, – осторожно поведал Базлов.
– На кладбище?! – Фирменный смешок сполз с лица Анина, как талый снег с крыши, а на смену ему явилась тень мучительных воспоминаний. 
Главврач предупреждал о том, что Анин будет пытаться заполнить провалы в памяти ложными образами и что это тоже чревато рецидивами транса. 
– А я думаю, почему у меня бока болят, – всего-навсего сказал Анин и смешно сжал губы в фирменной, раздолбайской усмешке, но на этот раз она вышла кривой, а, не как обычно, самонадеянной. 
– Хе! – с облегчением высказался Базлов. – Ты со сторожами подрался.
– Боже! – плюхнулся на расшатанный стул Анин и с опаской покосился на Таганцеву. – То-то мне чёрти снились!
– У меня мазь от гематом есть! – спохватилась Таганцева и вымелась в коридор. 
– А чего она здесь делает? – шепотом спросил Анин, с любопытством поглядев ей во след. 
Базлов безумно испугался: надо было вначале Герту Воронцову привезти, подумал он, справедливо полагая, что она лучше знает трепетную душу Анина. 
– Ты против?.. – вытянул он шею в ожидании катастрофы, от раздражения дёрнув себя за левый ус.
– Да нет, ты что! – воскликнул Анин и на мгновение воодушевился: – Она о-го-го! – И глазки у него снова плотоядно заблестели. 
К своему удовлетворению Базлов понял, что не ошибся в выборе «любимого» человека. Естественно, в этом была и доля его интереса относительно Алисы: вдруг ей именно сейчас надоедят приключения Анина со всеми вытекающими для Базлов поблажками, но он даже думать об этом не смел, чтобы не сглазить, даже страшился загадать на краюшке сознания. 
– Хороша коняшка, – успел цинично согласиться он прежде, чем Евгения Таганцева вернулась на кухню.
– Давай свои болячки! Давай! Давай! – скомандовала она с таким энтузиазмом, что не подчиниться ей не было сил. 
 Анин, ухмыляясь, как беззубый гоблин, задрал пижаму. – И ухо распухло… – сморщился он скоморохом. – И голова в шишках… – с наслаждением пощупал голову. – И пятка болит… – И всё это только к вящей радости Таганцевой. 
– Будешь знать, где шляться! – как наседка, закудахтала она над ним.
– А это тебя полиция угостила, – неожиданно для самого себя покраснел Базлов, – пока не разобрались, что к чему. 
– Я был в полиции?.. – на тон выше осведомился Анин, блаженствуя в своём ликёро-ромового упоении. 
Он так крутился на стуле, так пялился на Таганцеву, подставляя бока, словно шелудивый пёс, что едва не шлёпнулся на пол.
– Естественно. Это твоё обычное состояние последних двух месяцев, – не удержался от нотации Базлов.
– А что я делал на кладбище? 
Похотливая дурашливость так и плавала у него в глазах, и, похоже, нравилась Таганцевой, как мясная подливка со сковородки. 
– Могилу разрывал, – огорчил его Базлов.
– Могилу?!! – Анин схватился за голову и застонал то ли от болезненных шишек, то ли в порыве раскаяния. – Не может быть… – захныкал он, дурачась, однако, на лице у него было написано полнейшее самодовольство, ещё бы, учудить такой фокус не каждая «себяшка» способна. 
– Да ещё заставил бедных сторожей, – в тон ему добавил Базлов.
– Боже… – снова не поверил Анин.
– Вот именно! – назидательно кивнул Базлов, для пущей убедительности выпучивая глаза. – За семьдесят тысяч-то! 
– За семьдесят тысяч! – как эхо повторил Анин, на этот раз его постигло неподдельное изумление. 
Этого он не помнил. 
– Естественно, кто устоит? Уже был слышан звук ударов, – злорадно живописал Базлов, – комьев земли по крышке, когда вас повязали.
– Повязали?! – Евгения Таганцева добралась до синяков на груди Анина, и он тихо ахнул: – Поосторожней! Я знаю, кто это!
Казалось, что по его лицу пробежала неведомая тень страха. 
– Кто? – вопросили они хором, наклоняясь к нему, и Евгения Таганцева прекратила свои любовные игры. Грудь у нее оказалась крепкой, с твердыми сосками. 
– А у вас нет такого, – вдруг неподдельно поинтересовался Анин, заглядывая в лицо то Базлову, то Таганцевой, – ты сказал всё-всё-всё, что ты уже сказал? 
– В смысле?.. – Базлов, опешив, покосился на Таганцеву: вдруг Анин спятил, или на пути к этому? 
Но Таганцева отрицательно покачала головой. Женская интуиция её никогда не подводила. 
– В жизни! – уточнил Анин и даже для образности показал руками. 
– Нет, у меня такого нет, – признался Базлов и почему-то подумал о Ингваре Кольском, который не утруждал себя подобными вопросами или, вообще, заморочками про жизнь. 
– И у меня тоже, – помедлив, кивнула Таганцева. 
– А у меня есть! – заявил Анин, глядя на них победоносно. 
И Базлов испугался за его здоровье пуще прежнего.
– Повезло тебе… – осторожно заметил он, боясь, что у Анина начинается приступ этого самого гипнотического транса, или чего похуже. 
– Что?.. – словно очнулся Анин, и глаза у него сделались очень и очень серьезными. 
– Скоро поймёшь, – грубо пошутил Базлов, чтобы отвлечь Анина
– А-а-а… в смысле… в этом смысле? – насмешливо уточнил Анин. – А я не понял, – заухмылялся он в обычной своей раздолбайской манере. 
Базлов вздохнул с облегчением. 
– Ну вас к чёрту! – запротестовала Таганцева, не привыкшая к их общению.
– Так кто?.. – напомнил Базлов, возвращая Анина из философствования в реальность. 
– Витька Коровин! – огорошил их Анин. 
– Коровин?! – удивилась Евгения Таганцева и снова принялась священнодействовать, и Анин понял, что у неё даже очень ласковые руки. 
Пару раз она словно невзначай прижималась грудью к нему, и он каждый раз терялся: «Ерунда, тебе показалось. Так не бывает». Он и на мгновение не мог себе представить, что может кому-то нравиться, особенно таким сногсшибательным девицам. И что у нас общего, кроме разницы в возрасте? 
– Так он же?.. – не закончила фразу Таганцева.
 Анина переклинило окончательно. Он ошарашено молчал целую минуту. Базлов с Таганцевой уже начали беспокоиться за его психическое здоровье, а Базлов пожалел, что выкинул визитку главврача, которую он настойчиво совал ему в карман. Наконец Анин заговорил, как из самого глубокого колодца в мире:
– Я всё время пытался вспомнить… что сказал мне Коровин перед смертью… 
– Что?! – вскричали оба от изумления, никак не ожидая такого поворота разговора. 
Базлов, как всегда, взялся за усы. Евгения Таганцева застыла и перестала ласкаться.
– Я получил от него СМСку, всё тем же загробным голосом продолжил Анин, не замечая, что Таганцева напряженно дышит ему в затылок: «Все хорошее когда-нибудь кончается. Не поминай лихом. Ушёл в…» 
– Куда-а?.. – напрягся Базлов и даже не заметил, что дёрнул себя за левый ус. 
– Не знаю… – растерянно поднял на них глаза Анин и побледнел от ужаса. 
Метафизический смысл происходящего напугал их сверх меры. Никто из них никогда не сталкивался ни с чем подобным, разве что бабушка рассказывала о домовом. 
– Наверное, «в запой»?.. – беспечно предположила Евгения Таганцева, ещё не понимая, что именно происходит.
Но Анин так на неё покосился, что она сообразила, что здорово ошиблась и что мужчины существа престранные, логика у них ни на что приличное не похожа. 
– Я вспомнил! – дико заорал Анин так, что лампочка под пластиковый абажуром жалобно мигнула три раза. Все уставились на неё, как на знак свыше. – Витька приходил ко мне! 
Евгения Таганцева взвизгнула, а Базлов побледнел и вырвал себе из левого уса несколько волос. 
– Сюда?! – уточнил он и почему-то оглянулся на дымоход в саже. 
– Сюда, и в гостинцу в Гонконге, – всё тем же загробным голосом сообщил Анин, глядя перед собой пустыми глазами. 
Теперь он точно сожалел, что не раскопал друга. Может, вся жизнь по-другому сложилась бы, гадал он. 
– Ой, мамочки! – ещё раз взвизгнула Евгения Таганцева, словно по полу толпами бегали тараканы. 
И Анин рассказал им всё о Викторе Коровине: и насчёт солнышка на том свете, и о бесцеремонном тычке в ухо, и о требовании Коровина явить миру его бренное тело. А уж что дальше будет с ним делать Виктор Коровин, Анин мог только гадать. Он не упомянул всего лишь о кармических связях, о которых твердил Коровин, потому что интуитивно почувствовал, что дело насчёт Сапелкина пахнет керосином. Трепаться об этом было опасно. Как оно потом обернётся, думал он, одному Богу известно.
– Мы с ним это не обсуждали, – неудачно соврал он. 
Он точно помнил, что Коровин во что бы то ни стало хотел вернуться в этот мир. Не за тем ли, чтобы разделаться с Сапелкиным?
Базлов, который и так находился под влиянием Анина, сразу и безотчетно поверил ему, да так, что готов был тотчас нестись на кладбище и самолично откопать гроб, чтобы выпустить Виктора Коровина, чтобы он, в свою очередь, возродился и снова сделался бы актёром, но теперь уже большим, с мировым именем, и отстал бы от непутёвого Анина. 
Однако Анин снова огорчил его:
– Не надо никуда ехать… Не надо!
– Как?! Почему?! – изумился Базлов. – Да я за тебя! – Рванул на себе рубаху, по полу запрыгали пуговицы. 
– Я знаю… – устало кивнул Анин. – Знаю… Давай выпьем за Витку. Не придёт он больше…
– Почему?! – вскричали разом Базлов и Евгения Таганцева.
– Чувство у меня такое, – вытаращился Анин. – Свыкся он там, – говорил он словно с чужих слов. – Не волнуется уже. В одночасье стал толстым и рыжим… – последнее он добавил чисто Коровинским голосом и едва не перекрестился дрожащей рукой. 
О Сапелкине он подумал в том смысле, что это личное дело Виктора Коровина. Нечего свидетелей плодить, мало ли что: Витьке есть куда слинять, а мне, если что, отдуваться по полной.
– Ну, слава богу, – вздохнул Базлов, безоговорочно признав Анина экспертом по потусторонним вопросам. – Обещай только больше в транс не впадать!
– Обещаю, – кисло улыбнулся Анин и теперь уже с облечением, словно решил наитруднейшую задачу, обнял Евгению Таганцеву за талию, разве что в живот не чмокнул, чему она, казалось, совершенно не противилась. 
Базлов понял всё по-своему:
– Я пойду, у меня ещё дел… – вдруг заторопился он, с досады дёрнув себя за изрядно поредевший левый ус. 
– Да подожди!.. – Анину стало неудобно, однако, он почувствовал, что Таганцева моментально перешла в другое качество ощущений; и это качество волновало его больше, чем уход Базлова. 
Базлов замахал руками:
– Не провожайте, не провожайте! – Анину показалось, что Базлов даже прослезился от искренности чувств, прежде чем исчезнуть. 
Шаги его затихли в коридоре, и наступила неловкая пауза. Анин ждал, что Таганцева скажет: «Мне тоже пора…», но она ничего не сказала, а ловко вывернулась из его рук, нашла чайник и принялась колдовать над плитой. 
– Брось! – сказал Анин.
Голос у него внезапно осел. 
– Что?.. – оглянулась она с милой непосредственностью. 
Её глаза глядели на Анина то ли полунасмешливо, то ли полусерьезно. 
– Я говорю, бро-о-сь, – повторил Анин.
Его так затрясло, что он схватился за стол. 
– Ты меня любишь? – спросила она, делая шаг к нему, и на лице у неё появилась смесь испуга, любопытства и озорства.
– А ты? – он поднял глаза, потому что всё ещё сидел на стуле.
– Я первая спросила, – улыбнулась она, как маленькая девочка. 
– Я не знаю, – пожал он плечами и улыбнулся, как клоун из «Спауна», мерзко и гадко, думая лишь об одном.
– А я знаю, – возразила она, воспринимая его мимику как игру. – Ты так на меня смотришь…
– Иди сюда, – сказал он, чтобы только прекратить этот глупый разговор. 
Она оказалась ласковой и нежной, как мотылёк. В какой-то момент Анин даже испугался и почувствовал себя старым-старым, таким старым, что ему сделалось горько от того, что он так и не нашёл своего счастья; ну да теперь уже поздно, с дурным предчувствием решил он и понял, что лучше ни о чём не думать. 
 
***
Когда взгляд у неё стал прежним, а не соловым, когда они затихли, чтобы насладиться доверием друг к другу, когда наступил момент, объясняющий всё предыдущее: мысли, голоса и поступки, она защебетала ему, расслабленному и вмиг забывшему свои горести: 
– Я влюблена в тебя с детства... Если бы ты знал, как я завидовала Светке!
И сразу началось выяснение отношений. Оказалось, что она моложе своей сестры на целых десять лет. Это уж слишком, восхитился он самим собой, непомерно раздувая самолюбие, или я всё забыл, или мне очень повезло; а в общем-то, он был благодарен ей за то, что она доверилась и не ошиблась в нём.
– Я не подхожу тебе, – предупредил он нарочно самым дрянным голосом из своего запасника, чтобы не дарить ей надежду, – мне сорок восемь, я ужасный собеседник.
– Что?.. – спросила невинно спросила она. – Я ослышалась?.. 
– Нет, – пошёл он на попятную. – Я старый для тебя, и я воспользовался ситуацией. 
– Ничего ты не старый и нечего не воспользовался! – возмущенно-язвительно запротестовала она после паузы. – Это я запрыгнула к тебе в постель! И вообще… я всё посчитала, разница в двадцать два года – ерунда!
– Ну да, полнейшая, – с иронией согласился он и почему-то подумал об Алисе, в том смысле, что для её это будет новостью. Я не могу уйти от жены, потому что она терпит все мои выходки, чуть не сказал он. А ты терпеть будешь?
– Ты что, против?! – вспыхнула Таганцева, посмотрев на него абсолютно бессовестным взглядом. 
Под этим взглядом он вообще забыл о морали и приличии, а о верной Герте Воронцовой даже не вспомнил. 
– Почему ты не стала актрисой? – ушёл он от ответа. – Все столичные штучки сходят с ума по кино.
– Я хитрая девочка, – склонилась она над ним, качая головой; её волосы упали ему на лицо, и тоска в глубине души на мгновение его отпустила, – я знала, что в кино у меня нет шансов. Актрис и так, как собак не резанных. 
Он рассмеялся от бессилия: мотивировка ему понравилась, она делала Таганцева исключением из киношной толпы и независимой ото всех: режиссёров, продюсеров и гипотетических поклонников и ещё больше толкало в его объятия. Эдак она меня убедит, что действительно любит меня, подумал он цинично, подозревая её во всех смертных грехах в том числе и в лицемерии, которое он ещё не раскусил. 
Она добавила в задумчивости, глядя в потолок:
– Сидеть и ждать ролей… Играть чужие чувства… А потом резать себе вены от невостребованности... Так можно быстро перегореть в жизни. Это не по мне. У меня есть ты! – И ловко повернулась к нему за ответом. 
И он исподволь ощутил движение её мечущейся души, и места там ему не было, а почему, он не знал. Он хотел предупредить её об этом, но передумал. Будь что будет, решил он, понимая, что это его последний шанс уцепиться за жизнь, а не мечтать о рояльной струне. Пристрою её к себе в картину, прикидывал он, возгордившись своей решительностью насчёт Милана Арбузова, которого надо будет ещё переломить через колено. 
Ему нравился её запах и выражение карих глаз, но никогда нельзя было угадать, о чём она думает, и он сообразил, что ещё не потерял способность удивляться, только сразу не понял, хорошо это или плохо. Вот это и надо обыграть, решил он и даже придумал для неё образ роковой женщины. «А как же твои принципы?» – рассмеялся самому себе, и ответил, что принципы могут подождать и до худших времён, когда будет совсем тяжко. 
– Ты, как твоя сестра, – сказал он, чтобы отвлечься, мысленно попросив у Светки прощение. 
Ему нравилось в Таганцевой, что она абсолютно не как современные актрисы с вечно голодными лицами и изможденными шеями. И он подумал, что она не дань моде, а сама по себе. У неё были такие моменты, словно она знала всё наперёд, только не выдавала своих секретов, но это уже было личным, и она не хотела никому ничего объяснять, даже Анину. А ещё у неё был врождённый королевский поворот головы. И Таганцева едва ли была повинна в этом.
– Что поделаешь, одни и те же гены, – вздохнула она. – Родители учёные, когда разводились никак не могли поделить нас. 
– Не понимаю, как можно поделить красоту, – высказался Анин, не подумав, и впервые за много лет поймал себя на том, что раскрепостился без помощи алкоголя.
Она засмеялась, что-то вспомнив:
– Это я в маму. Она у меня микробиолог. Я живу с ней. Родители работали в институте проблем моря.
– Я заранее люблю твою маму. – От нежности у него в животе порхали бабочки. – Погоди, погоди. – Он начал припоминать давнюю историю. – Ты та девочка-диво?.. 
Он был тогда влюблённым и поверхностным, любил громко говорить и много пить, и воспринимал Светку как часть её рассказов. 
– Была… – засмеялась Таганцева. – Писала стихи о советском народе, революции и Ленине. 
 Анину сделалось стыдно, что он плохо слушал Светку, он сел и облокотился на подушку. 
– И что?..
В её жизни был замешан Евтушенко. Он протежировал её в детском возрасте, но это не помогло ей стать знаменитой во взрослой жизни. 
– А теперь не пишу, – грустно созналась она. – Всё кончилось в переходном возрасте. Стихи остались в детстве. Зря мне завидовали. 
– И вы?.. – догадался Анин.
– Мы с сестрой были антагонистами, с детства дрались, как кошки. Но я ей завидовала. 
– Почему?
– А потому что она умела говорить с презрением: «Пришёл чужой дядя и решил твою судьбу!» 
– Разве это не так?
– Конечно, не так. Он только напугал весь Крым и всю поэтическую братию в нём, которая дружно ополчились на меня, как только Евтушенко отбыл восвояси. Меня лишили детства. Я вынуждена была бороться, как взрослая. Нельзя было говорить то, о чём ты думаешь и что тебе хочется, а надо было говорить то, чему учила тебя мама. 
– А что мама?
– Мама спала и видела меня в союзе писателей.
– А сестра?
– А сестре было наплевать на всё. Она с детства была цельная и знала, чего хочет.
– Чего же она хотела?
И эта фраза была маленьким предательством по отношению к Светке. 
– Уехать в большой город и просто жить в нём. Это я сейчас плыву, куда кривая вывезет, – засмеялась Таганцева и так посмотрела на Анина, что сердце у него сжалось от дурного предчувствия. 
– Ничего себе «вывезет», – присвистнул Анин, храбрясь перед самим собой, перед своей памятью о Светке, которая, оказывается, так и не выдала главных секретов. 
– Теперь мама меня не простит, – удручённо вздохнула Таганцева.
– Чего не простит? – округлил он глаза. 
– Если я уведу тебя у жены, – закусила она губу. 
Голос у неё сделал фальшивым, но Анин всё равно разозлился:
– А вот это не твои проблемы!
– Я ещё не решила, – уверила она его и надула губы. 
Как ни странно, но это ему понравилось. Он с возмущением заахал:
– Она ещё не решила! – Будто не знал женщин и не разочаровался в них сто тысяч раз, но именно сейчас обобщать не решился, в глупой надежде ошибиться и наделяя Таганцеву и умом, и выдержкой, которых не было ни у Бельчонка, ни у Герты Воронцовой, ни тем более у Юли Барковой. 
– Ты разобьёшь мне сердце, – сказала Таганцева капризно и откинулась на подушку, словно на потолке были написаны правила поведения при адюльтере. 
– Послушать тебя, так я монстр! – возмутился Анин, абсолютно не представляя, как всё сложится дальше и волнуясь перед будущим точно так же, как и Таганцева. 
 
***
Она собиралась уйти в полдень следующего дня; она так и сказала: «Я иду к маме, она у меня строгая», словно не провела ночь с Аниным. Но прежде ему позвонили. 
– Тебя к телефону, – постучала она в ванную.
– Кто?.. – приоткрыл дверь Анин и дурашливо выглядывая в щёлочку одним глазом.
На ушах у него висела пена. 
– Какой-то Арбузов, – в тон ему сострила она, делая смешливое лицо, и он готов был за это расцеловать её в обе щёки, его остановила только мысль, что он, кажется, слишком сильно отпустил вожжи; не верил он еще, что всё может быть так просто. 
– Погоди, – Анин передумал и схватил трубку. – Милан?!
Он представил его сытое лицо в железных очках, с тонкими усами типа «карандаш». А ещё у него были трепетные щёчки, которые с годами всё больше отвисали, а лицо всё больше походило формой на восьмерку.
– Павел, с вами хочет поговорить Милан Арбузов, – слышал он голос секретарши: премиленькой блондиночки, Сильвии Боцманок, у которой был такой курносый нос, что в фас на её круглые дырки было страшно смотреть. 
– С какой стати? – почти враждебно спросил Анин, прекрасно помня, как последний раз разговаривал с ним Милан Арбузов, а разговаривал он с ним барственно, через губу. 
И тут же раздался его голос. Должно быть, он слушал их разговор с Сильвией Боцманок. 
– Здравствуйте, Павел Владимирович, – и не дожидаясь реакции Анина, продолжил скороговоркой, – вы понимаете, какая ситуация, спонсор хочет, чтобы вы и только вы играли Ватсона у него в сериале, он хочет с вами встретиться и урегулировать все разногласия, возникшие между вами.
А что, такие существуют? – хотел спросить Анин, но не спросил, выделяя главное. На самом деле, такие разногласия были между ним и Миланом Арбузовым, а спонсора Анин в глаза не видел.
– Все разногласия? – озабоченно уточнил он.
– Абсолютно все! – заверил его Милан Арбузов, и не был похож на самого себя.
Спесь, которая обычно выпирала из него, как углы чемодана, внезапно испарилась. 
– Хорошо, когда и где? – всё те же враждебным голосом спросил Анин, не утруждая себя дипломатией. 
– Давайте, в Кунцево.
Человек на той стороне слишком хорошо знал Анина, чтобы ссориться с ним по пустякам, и терпел его хамство ради далеко идущих планов, которые попахивали киношным Олимпом. 
 Анин не стал задавать лишних вопросов, всё решится через час. 
– Давай-те.
– Часов в четырнадцать.
– Хорошо. А почему в Кунцево?
– Меньше глаз. Там рядом со станцией метро есть бар «Клод Моне». 
– Договорились.
– Всё, Котя, – сказал Анин, радостно бегая по квартире в поисках джинсов. – Я снова на коне! Думаю, что на коне, – поправился он, замерев на бегу, поражённый какой-то идеей, о которой не счёл нужным сообщить. – Главное, чтобы Сапелкин не пронюхал, – и снова забегал, как молодой лис. 
– А почему Сапелкин? – изменилась Таганцева в лице.  
– Он – мой личный враг! – ничего не замечая, суетился Анин.
– А-а-а… – кивнула она удручённо. 
– Только это тайна, – со смехом предупредил он, как всегда, витая в киношных облаках славы, которые вмиг сгустились над ним. 
– Возьми меня с собой? – с отчаянием в голосе вдруг попросила она. 
– Котя… – заныл он, морщась, как от зубной боли, – не могу… разговор конфиденциальный... Будут серьёзные люди…
– Ну, пожалуйста… – пристала она к нему, подпрыгивая, как мячик. – Ну, пожалуйста… Мне очень интересно… – надула она губы. 
– Хорошо, – не смог он устоять перед её бессовестными глазами. – Только сядешь в сторонке и будешь делать вид, что меня не знаешь. 
Что я делаю, что я делаю, подумал он оторопело, потому что даже Бельчонок не имела права просить ни о чём подобном.
– Я согласна! – по-девичьи взвизгнула Евгения Таганцева и принялась собираться. 
Через полчаса они уже, сентиментально держать за руки, мчались в такси на запад Москвы. Анин был счастлив как никогда, и даже забыл о вожжах, которые не то чтобы отпустил, а бросил на произвол судьбы. 
Спонсором оказался маленький, нервный, лысый мужичок с бородавкой на лбу, который давеча в ресторане грозил привлечь Анин к ответу. 
– Парафейник Меркурий Захарович, – представил его Милан Арбузов.
В голосе его звучало уныние. Должно быть, Меркурий Захарович попил его кровушки, догадался Анин. Но деваться некуда – спонсора днём с огнём не найти, а при таком цербере, как Сапелкин Клавдий Юрьевич, их союз подобен чуду.
– Здравствуйте, – сказал Парафейник и отодрал зад от скамейки. 
Вид у Парафейника был потрепанный. Мужик пьёт, курит, и у него плохие гены, решил Анин. Но оказалось, ошибался. «У меня посттравматический стресс. Я летел в военном самолёте из Афин, – рассказал ему как-то Парафейник, поскрипывая, словно один большой протез, – над Чёрным морем самолёт вдруг стал падать. Наши вещи улетели в хвост салона. Сам я оказался прижатым каким-то контейнером. Так продолжалось тридцать две секунда! Тридцать две секунды ужаса! А всему причина – футляр очков, попавший между подлокотником и ручкой управления в кабине пилота. Если бы не второй пилот, который буквально вполз в кабину и, упёршись ногами в потолок, восстановил нормальный полёт, я бы с вами не разговаривал. С тех пор я каждую ночь просыпаюсь мокрым от ужаса».
– Очень приятно, – сказал Анин и как будто бы невзначай взглянул на Таранцеву, которая сногсшибательно виляя бедрами, прошествовала в бар. Милан Арбузов едва шею не своротил, вцепившись в неё взглядом. В джинсовой парке, с красным платком на шее, она выглядела бесподобно. 
Парафейник неодобрительно крякнул. Милан Арбузов опомнился, и вслед за восторгом на лице у него появилось выражение глупого зайца, который попался в силок.
– У Меркурия Захаровича колбасная завод в Сочи, акции Наталкинского прииска на Дальнем Востоке и доля в Казмунайгазе, – скороговоркой произнёс Милан Арбузов и сглотнул слюну. – Меркурий Захарович вкладывается в киноиндустрию.
 Анин, подумав, что только сумасшедший может в неё вкладываться. 
В девятом году Милан Арбузов бежал из своего любимого города Львова, где у него случился конфликт с местными этномутантами типа бандеровцев. С тех пор путь на Украину ему был заказан, и он считал, что ещё легко отделался, потому что его другу по профессиональному цеху, Михаилу Кораллову, проломили голову, через год он умер в доме инвалидов, так и не вернув способности к ясному мышлению.
– Возможно, я буду груб к вашему огорчению, но никогда не буду лживо улыбаться, чтобы понравиться вам, – сказался Анин. 
У Милана Арбузова перехватило дыхание: Анин был прямолинеен, как телеграфный столб, и одним махом мог разрушить всё то, что с превеликим трудом возвёл Милан Арбузов.
Парафейник в свою очередь понял, что сквозь гордость и позёрство в Анине проступает обычный ранимый человек. 
– Павел Владимирович, – заметался Парафейник, – мне говорили, что вы далеко не дипломат. Меня это устраивает! Будем считать, что ресторанный инцидент между ними исчерпан! Теперь к нашим баранам. На меня давят, причём постоянно, поэтому без имён! – Он испуганно оглянулся на вход в бар, словно их подслушивали.
– Я вам сочувствую, – благородно прошепелявил Анин и понял, что Парафейник пребывает не в своей стихии и что ему было сложно ориентироваться в киношных делах, посему он имел раболепствующий вид.
– Я хочу снимать фильм только с вашим участием, – сказал он просительно и даже сделал соответствующую паузу. – Вы согласны?..
– Согласен, – искренне ответил Анин, не понимая одного, как человек с таким опытом в бизнесе, мог угодить в такое сомнительное мероприятие: загашники кинематографа были забиты самыми разнообразными фильмами, удивить кого-либо было крайне трудно, разве что сотворить нечто непотребное, экзистенциальное, но для этого нужен был гений, а не Милан Арбузов. Однако говорить об этом вслух не стоило. Не в том я положении, подумал Анин, чтобы кочевряжиться. 
– Больше тянуть нельзя, – продолжил Парафейник и осуждающе посмотрел на Милана Арбузова, который вдруг опустил глаза, да и вообще, до удивления был тише воды ниже травы, – все сроки вышли. Вы начинаете сниматься под моё честное слово. У меня есть информация, которая стоила мне кучу денег, что ситуация может измениться в любой момент. Я не могу открыть её, я дал честное слово, но уж, поверьте, всё очень и очень серьёзно. 
Что «серьёзно»? – Анин не понял. Ему, вообще, не хватало чувства реализма, так и тянуло оглянуться на Таганцеву, словно она была голой, и он легкомысленно подумал, что в этом деле замешана женщина. 
– Отлично! – он вцепился в Милана Арбузова, как репейник, – вы внесли мои изменения в сценарий?
Теперь главный, даже если бы захотел, отвертеться никак не мог. 
– Разумеется, – покорно кивнул Милан Арбузов, зная бешеный темперамент Анина.
Сытая, размеренная жизнь в Москве сделала его, мягко говоря, полноватым, а молодцеватые усики типа «карандаш», он наверняка подсмотрел в каком-то модном журнале.
– Все, все, все? – недоверчиво уточнил Анин.
– Абсолютно все, – спрятал глаза Милан Арбузов.
Парафейник добавил, не замечая их пикировки:
– Вы получаете аванс в трехкратном размере за моральные издержки. 
Хоть этот не будет подворовывать, подумал Анин, памятуя, что для большинства продюсеров первейшей задачей в любом проекте было вначале решить личные финансовые проблемы, а всё, что останется, пустить в дело. 
– И удваиваете гонорар, – вставил Анин, показывая всем своим видом, что за меньшее из принципа играть не будет и что прямо сейчас готов встать и уйти, и плевать ему на прииски и на колбасные заводики!
У Милана Арбузова моментально запотели его железные очки. Он даже округлили глаза и набрал воздуха в лёгкие, чтобы возмутиться, то бишь праведно сберечь хозяйские деньги и распорядиться ими по своему усмотрению, но Парафейник не дал ему слова сказать, и публичная оферта состоялась:
– Хорошо! С завтрашнего дня начинаете неофициально работать в картине. Новый договор подпишем в самое ближайшее время, но об этом, естественно, до поры до времени никто не должен знать. 
– Так всё равно донесут же, – высказал сомнение Анин, имею ввиду вполне определенную личность с седыми усами. 
Он уже снимался в малобюджетных фильмах на одних обещаниях, и это ему не нравилось, но выбирать не приходилось, хотя здесь был совсем другой случай. 
– Когда донесут, будет уже поздно, – многозначительно ответил Парафейник, всё чаще поглядывая на Евгению Таганцеву. Вдруг он изменился в лице и сообщил: – Милан с вами свяжется, а сейчас мы должны бежать. 
– А как же?.. – крайне удивился Милан Арбузов, облизываясь, как голодная собака. – А?.. 
Оказывается, они заказали обед на троих из антрекота, закуски и водки, к радости Анина, пахнущей чёрным хлебом. 
– Потом, потом… – нервно вскочил Парафейник, косясь на Таганцеву, как на чёрта. – В «Турандоте» пожрёшь!
«Турандот» был самым дорогим рестораном в центре Москвы, и они трусливо свалили прочь. 
– Кажется, нас раскусили, – насмешливо огорчился Анин.
– Ну и бог с ними, – Таганцева посмотрела в окно на удаляющихся галопом Парафейника и Арбузова. 
– Бог, да не бог, – заикнулся Анин, – а что-то их вспугнуло. – Но ни до чего путного не додумался, разве что решил не ломать себе голову. 
И они с удовольствием пообедали, прежде чем вернуться в город. 
 
***
 – Шеф, они встретились! 
– Где?! – подскочил Базлов так, что опрокинул хрустальный бокал с арманьяком. 
Сразу же тонко запахло портвейном, сливой и цветочным лугом. Голова слегка закружилась то ли от восторга, то ли от недельного запоя. Поводом послужил очередной отлуп, и Базлов с поцарапанной физиономией скрежетал зубами, вспомнив, как Алиса Белкина отхлестала его же букетом роз: «Не смей сюда больше соваться! Не смей сюда больше соваться!» 
– В «Сандунах»! – в тон ему гремел, как линкор, Пётр Ифтодий. – Даже разговор записали!
Ещё бы! – обрадовался Базлов, потирая руки, однако, устыдился своей горячности и плюхнулся на место: всё же Анин друг, подумал он удручённо, боясь решись вопрос одним махом и потому ошибиться. 
– Молодец! – похвалил он Пётра Ифтодия на всякий случай, мотая головой так, словно она сидела на шарнирах. – Я сейчас прилечу! – Тьфу, то бишь, приеду, хотел сказать он, понимая, что прозвучало глупо, но Пётр Ифтодий уже отключился. 
Они пребывали в «английском», на Тверской. Дорогой персидский ковёр был усыпан апельсиновыми корками и конфетными обёртками. Стол был покрыл тонким слоем пепла от доминиканских сигар, которые курил Ингвар Кольский; он уже накурился до чёртиков, уже сделался серо-буро-малиновый, но всё равно курил, потому что на халяву.
Ингвар Кольский явился в сопровождении красивого мальчика-грузина, однако, заметив, что Базлов ревнует, выгнал парня прочь: 
– Я тебе позвоню. – И сказал Базлову, вопросительно глядя ему в глаза: – Это не то, что ты думаешь, я даю уроки. 
– А я ничего не думаю, – ответил Базлов, хотя ему, действительно было неприятно. 
«Зеркало-шпион» было нараспашку, чтобы вовремя хихикать, глядя в него. На этот раз концерт давали vip-проститутки, блондинка и брюнетка, не поделившие клиента. Скандал всё больше забавлял Базлова, он ждал, когда дамочки вцепятся друг другу в космы, чтобы подать сигнал братьям Зайцевым, которые в свою очередь выкинут их на улицу на вполне законных основаниях.
Ингвар Кольский явно наслаждался ситуацией: впервые за десять лет Базлов искал его общества, а не наоборот. Это обошлось Базлову в кругленькую сумму с тремя нулями, Кольский планировал разжалобить его ещё больше и получить хотя бы не меньше, а там видно будет. 
– Что-то случилось? – спросил он заплетающимся языком, покачивая ногой в изношенных штиблетах и изящно держа сигару на отлёте. Сизый дым от неё поднимался вверх и растекался слоями под потолком.
– Анин попался… – невольно понурился Базлов, чувствуя, что предаёт друга окончательно и бесповоротно и что судьба несправедлива, в общем-то, ко всем без исключения, даже к самым удачливым актёрам. 
– Ты ещё слезу пусти, – насмешливо упрекнул его Ингвар Кольский.
И жизнь показалась Базлову страшной штукой. Ещё вчера он боготворил Анина, глядел ему в рот, готов был выполнить любое его прихоти, а сегодня всё полетело в тартарары. И почему? Ответить Базлов не мог. Может, бог с этими миллионами? – спрашивал он себя, лишь бы всё осталось по-прежнему, лишь бы можно было по-прежнему подъезжать к неприступной Алисе, пожирать её глазами, и получать по мордасам от ворот поворот. А что она теперь скажет? – с потаённым злорадством думал он, представляя её умное лицо, с серыми, укоризненными глазами. Хотя, чего греха таить: если Анин облажался, она моя! – предавался он мечтам. И эта мысль так крепко засела у него в голове, что Ингвар Кольский счёл нужным издевательски заметить:
– Конечно, твоя… – фыркнул, – когда Анин сядет. 
Оказывается, Базлов говорил сам с собой, чего с ним сроду не бывало.
– Думаешь?.. – неожиданно для себя смутился он.
– Ясный пень! – безапелляционно махнул руками пьяный Кольский, не замечая, что Базлов чрезвычайно хмур и собран. – Только в следующий раз бери гвоздики или ромашки, морда целей будет. 
И Базлов покраснел. Блондинка и брюнетка тянули резину. Они ещё не истощили словесный запас аргументов. 
– Да, – неожиданно для самого себя расстроился Базлов. – Завтра, нет, сегодня же, полечу к ней! 
– Молодец! – одобрил Ингвар Кольский. – Уважаю! А друг твой… – никчёмный артистишка! 
Он уже выкушал пару таблеток «аддерала», и ему захорошело. 
– Не говори так! – снисходительно по отношению к Анину поморщился Базлов. 
В голове у него образовалась минутная пустота, будущее предстало перед ним в виде полнейшей неразберихи. А стоит ли?.. – гадал он в нерешительности. А вдруг Алиса откажет? Вмиг ослабший телом и духом, Базлов впал в свой обычный ступор. Привычка пребывать в состоянии вечного поражения взяла верх, и душа его скулила, как молочный щенок. 
– Почему? – вкрадчиво удивился Ингвар Кольский, намеренно стряхивая пепел на ковёр. – Он же тебя обокрасть хотел?! 
– Хотел… – неохотно признался Базлов, машинально потянувшись к левому усу, – но не обокрал же! – уцепился, как за соломинку.
– Потому что воспользовался твоей дружбой, – как змея, крутил Ингвар Кольский.
И дым нимбом восходил над его головой, и глаза горели, как у Мефистофеля. 
– Воспользовался… – тяжело согласился Базлов, не в силах противостоять логике. 
– А слабо всё сбрить, если Анина соскочит? – тонко издевался над ним Ингвар Кольский.
– И сбрею! – не подумав, в запале пообещал Базлов. – Буду жить с голой, бабской мордой, если всё не по-моему! – И сам не зная того, в последний раз потрогал свои усы.
– Замётано! – кричал Ингвар Кольский, туша сигару о подлокотник кресла.
Неделю назад Базлов не удержался и опять поплакался в жилетку Ингвару Кольскому, мол, должно быть, предал его друг: «Его, видите ли, жаба задавила, хотя я и отваливал по высшему разряду». И рассказал всю подноготную истории и с Аниным, и с их кинематографическим проектом, и с банком, и с шантажом, об Алисе лишь умолчал, стыдно было. 
– Лучше бы для меня раскошелился, – посетовал Ингвар, и глаза его алчно вспыхнули. 
– За что? – с лёгким презрением удивился Базлов, всё ещё не решаясь на страшный шаг. – Ты играть не умеешь. 
– Ну и что? – потянулся за бокалом Ингвар. – Зато я друзей не предаю!
Однако в глазах Базлова это был не плюс, а, скорее, минус. На таких друзьях обычно ездят напропалую. А вот на Анине почему-то не поездишь, подумал Базлов, но я его всё равно люблю. 
– Но как он мог?! – затосковал Базлов, слушая вполуха Ингвара и погружаясь в своё горе, как в болото. – Как?!
– Просто, – как всегда, насмешливо объяснил Ингвар, занюхивая грязной косичкой, – взял и сделал. Жадность, она ни одного фраера сгубила!
– Я бы так не смог, – с обидой сопел Базлов. 
Проститутки, махая сумочками, наконец перешли к французской борьбе. Браться Зайцевы бросились их разнимать. 
– Едем! – сказал Базлов, с досады захлопывая «зеркало-шпион».
Неуверенность, мучившая его, как ишиас, была отброшена, словно выкуренная сигара. Теперь всё зависело от того, что принёс в клювике Пётр Ифтодий.
– Показывай! – велел Базлов, когда они, шумно дискутируя на тему предательства самого святого для мужчины – мужской дружбы, ввалились в кабинет. 
Базлов протрезвел, его снова мучили сомнения. Ингвар Кольский, напротив, считал приговор окончательным и не подлежащим обжалованию. Налили, не разбавив, выпили и передёрнулись – арманьяк был дюже крепким. Пол ходил ходуном. 
Пётр Ифтодий только облизнулся. Он проявил чудеса изобретательности: установил аппаратуру даже в бане, и это сработало. 
Вначале ничего не было видно: баня, она и в Африке баня, только все белокожие, коридор и ряды диванов с высокими спинками. Не будешь же пялиться на голых мужиков, хотя Ингвар Кольский проявил неподдельный интерес и даже облизнулся, как на мармелад. Базлов зачем-то покраснел и закрыл глаза с тайной надеждой, что Пётр Ифтодий и на этот раз обмишурился. Он уже сомневался в правильности своей затеи и готов был пойти на попятную, то есть забыть о миллиарде и сбрить усы, однако, мешало насмешливое лицо Ингвара Кольского, от которого нельзя был избавиться, как ни крути. 
– Ну и чего?.. – с пренебрежением спросил Базлов, косясь на картинку, которая до чёртиков напомнили ему раздевалку в балетном училище, если бы не явно бандитские рожи да наколки всех мастей!
– Как чего? – удивился Пётр Ифтодий. – Это Типсаревич! 
И действительно, мужик, который то и дело мелькал голой задницей между полотенцем и кожаной спинкой дивана, чаще всего появлялся в компании с другим мужиком. 
– А это его сообщник, Марсель Папиросов из Апатитов! 
У Папиросова на предплечье была наколка-эполет. 
– Как?.. – фривольно засмеялся Ингвар, чем удивил Базлова, потому что у него в кабинете никто не позволял себе говорить громче, чем Базлов. 
– Марсель, – сразу уловил суть вопроса Пётр Ифтодий.
– Представляешь, – развеселился Ингвар Кольский, – какое отчество будет у его детей. Мария Марсельевна! 
Но Базлову было не до смеха. Появился голый Анин, и Типсаревич по-свойски хлопнул его по плечу. 
«Привет, брат!» – Услышали они.
Базлов даже чуть-чуть заревновал, потому что Анин среагировал очень искренно, и Базлову было неприятно, что Анин задушевен и с другими людьми. Значит, неверен, почему-то подумал Базлов, скотина!
«Захар! – полез обниматься Анин. – Сколько лет, сколько зим!»
«Делом занят я, Паша, делом, – заважничал Типсаревич. – Ты кино делаешь, а я что – хуже!»
«Что, брат?» – не понял Анин, улыбаясь пьяно, до ушей. 
«В политику иду…» 
«Может, и мне?..» – тягостно, как показалось Базлову, среагировал Анин, направляясь с Типсаревичем в парную.
«Там, брат, если правильно зацепиться, бабки дождём сыплются», – пояснил Типсаревич.
«Не может быть?» – наиграно удивился Анин.
«Зуб даю», – поклялся Типсаревич.
Больше Базлов ничего не услышал, кроме слова «дождём?» и «надежно, как в сейфе». А в конце:
«Бухнём?» 
«Легко!» – ответствовал Анин.
– Шифруются, – убежденно сказал Пётр Ифтодий и посмотрел на Базлова, тщетно ища на его лице признаки одобрение. 
Базлов презрительно дёрнул себя за левый ус:
– Ну и что?..
Он навёл тяжёлый взгляд на Пётра Ифтодия и собрался уже было прекратить всю эту канитель, чтобы не опозориться перед Алисой и не провалиться сквозь землю перед Аниным, как Ингвар Кольский со свойственным ему ехидством так посмотрел на него, что Базлову стало очень и очень стыдно за свою нерешительность и он решил доглядеть до конца.
– Смотрите дальше, – промямлил Пётр Ифтодий. – У Типсаревича сообщница в банке была. 
– Кто?! – оживился Базлов.
Пётр Ифтодий назвал фамилию. 
– Моя секретарша?! 
Глафиру Батракову Базлов взял на работу, исходя исключительно от обратного, во-первых, она была страшненькая, как смерть с косой, во-вторых, кривенькая, чтобы только Лара Павловна ничего предосудительного не заподозрила, а в-третьих, одевалась, как в пятидесятые годы прошедшего столетия. 
Пётр Ифтодий раскрыл карты:
– Она сестра Папиросова. 
Но Базлова уже трудно было удивить в этой жизни: сгною гадов! – решил он. 
– Крути дальше! – велел кисло. 
После парной Анин с аппетитом поглощал тыквенный суп с креветками. Типсаревич и Папиросов тайком от банщиков подливали в пиво водку. 
«Из банкира дерьмо трясём, – похвастался Типсаревич. – На политику, брат, на политику…»
«Удачно?»
«Миллиард!»
 Анин присвистнул.
«Губа не дура! А отвалит?» – в обычной своей манере вечного клоуна уточнил он.
«Куда балерон денется! – Оба так цинично засмеялись, что Базлова передёрнуло. 
«Балерон?» – переспросил Анин. 
«Ну да! Ты же сам на него и навёл!»
«Как?!» – едва не подавился ложкой Анин. 
«Мы тоже хитрые!» – рассмеялся молчавший до этого Папиросов. 
«Мы за тобой… – Типсаревич наклонился и стал что-то шептать Анину на ухо. – Следили!»
«А-а-а… в этом смысле?» – удивился Анин.
«Смотрели, как твои дела идут, – объяснил Типсаревич. – Мы умные».
«Так что, считай, что ты в доле, брат!» – добавил Папиросов. 
Базлова вовсе перекривило, да так, что он выдрал из усов клок волос. 
«Значит, сядем вместе», – болезненно рассмеялся Анин, но вместо того, чтобы встать и уйти, чтобы позвонить Базлову, потянулся за пивом. 
Скотина, подумал Базлов и вспомнил, что обещал Пётру Ифтодию полпроцента, и страшно огорчился. Деньги можно было считать профуканными; но хоть усы сохранил, понял он. 
 
***
Позвонить Анин не успел. Его арестовали перед подъездом, когда он возвращался из бани: культурно вежливо, но настойчиво взяли под локоток на виду у бабушек-старушек, сунули под нос удостоверения и настырно потянули за собой, словно приглашая на дружескую прогулку. Это было плохим знаком; хорошо, что не кинули мордой в грязь, трезво рассудил Анин и покорно поплёлся между блюстителями порядка, покачиваясь, как бывалый зек. 
– Расскажите, как на духу, как всё было, – иезуитски тонко посоветовали, – сразу легче станет. 
 Анин глядел на них с изумлением. У одного полицейского напрочь отсутствовала нижняя челюсть, вместо неё сразу начиналось горло. Складчатое строение в этом месте выдавало в нём сладострастного и тонкой души человека. Другой, по имени Серж, был качком и поглядывал профессионально-косо. Если бы заартачился, притащили бы силком, понял Анин и тактично промолчал, зная, что каждое лишнее слово в полиции будет истолковано в пользу обвинения. 
Но его всего-навсего торжественно, под кривые ухмылки, передали из рук в руки дознавателю Злоказову – весёлому человеку, золотушного вида, с модной причёской в ретростиле, которую он всячески подчёркивал, дёргая головой вбок. 
– На вас поступило заявление, – сказал дознаватель, то ли по привычке дёргая головой, то ли отстраняясь, потому что от Анина сильно пахло перегаром. 
 Анина чуть отпустило, хотя он и ожидал удара со стороны Сапелкина. Неужто передумал? – гадал он, не подавая вида, что струсил, потому что если Сапелкин решил возобновить старое дело, то уж доведёт его до конца, к бабке не ходи. Виктор Коровин мёртв. Все шишки посыплются на меня, решил Анин. 
 – На меня?! – деланно удивился он, чтобы выиграть время, и снова почувствовал слабость в коленках.
По опыту он знал, что полицейские нацелены только на то, чтобы поймать и посадить, нюансы им были неведомы. В отрочестве ему пророчили судьбу уголовника. Неужто на старости лет предсказание сбудется? – ужаснулся он. 
– На вас, – весело глядел на него Злоказов. 
– А от кого? – осторожно спросил Анин, всё ещё ничего не понимая. 
– Ну как же «от кого»? – издевательски рассмеялся Злоказов. – От вашего друга, – и дёрнул головой, как Андрей Миронов из кинофильма «Бриллиантовая рука». 
– «Друга»? – ещё больше удивился Анин и прикусил язык: «другом» мог быть кто угодно, то же самый Коровин с его маниакальной идеей убить Сапелкина.
И тут ему показали «банную» запись, а потом – заявление Базлова, из которого Анин узнал, что является ни больше ни меньше как главарём банды вымогателей и что контракты по фильму «Жулин» надо считать разорванными и что Анин должен вернуть все деньги, «полученные обманным путём». 
– К счастью, это не так, – поспешил успокоить его Злоказов, который, конечно же, узнал в обвиняемом известного артиста, и ему было приятно и почетно общаться с ним. – Гражданин Анин, Типсаревич заявил, что до позавчерашнего дня не видел вас лет двадцать. 
– Ну и?.. – сделал изумлённое лицо Анин. – Так и есть... Мы с ним… – вздохнул с облегчением. 
Поход в баню закончился грандиозной пьянкой на какой-то абсолютно дикой квартире с рваными обоями и газетами вместо занавесок, и Анин элементарно забыл позвонить Базлову, не только потому что потерял чувство времени, но и потому что не поверил своим старым-новым друзьям: не мог Захар опуститься до уголовщины, столько лет прошло, исправиться должен; какие он роли играл! Выделывается передо мной, решил Анин. 
– Мы всё знаем… вы не волнуйтесь, – поспешил заверить его Злоказов. – Всё проверили и пригласили вас для проформы. Подпишите здесь и здесь и можете быть свободным. 
– Так кто же знал! – обрадовался Анин, что выскочил без волос. 
Он приготовился как минимум провести ночь в обезьяннике, а как максимум сесть пожизненно; так обычно заканчивают все неудачники. 
– Господину Базлову мы отправим соответствующее письмо, – с улыбкой Андрея Миронова успокоился его Злоказов. 
– А его на самом деле ограбили? – заволновался Анин.
– Шантажировали, – профессионально осклабился Злоказов, жалея, что не посадил знаменитость или мало потрепал ему нервы. – Осталось взять только его секретаршу. 
– И она тоже?.. – изумился Анин, потому что пил с ней в той же компании и под конец она стала казаться ему даже премиленькой. 
– Да, – победоносно дёрнул головой Злоказов.
Сверху спустили указание оставить артиста в покое, а дело закрыть и сдать в архив. Злоказов подчинился не без колебаний. В душе он был извечным обструкционистом и надеялся, что настанет время, когда таких, как Анин, можно будет сажать только за одно то, что они знаменитые. 
– Мои друзья? – уточнил Анин, всё ещё с недоверием глядя на следователя. 
Когда-то, давным-давно, Захар Типсаревич подавал большие надежды в театральной студии при дворце культуры им. Ленина. Больше всего Захару удавалась роль профессора Джойса Рердона в пьесе Стивена Кинга «Особняк Красная роза». До этого, в школе, они схлестнулись. Анин уже было лет четырнадцать, и он ходил в авторитетах, а Типсаревич уже заканчивал школу. Он завёл Анина в туалет и предложил не только вывернуть карманы на предмет денег, но и разобраться, кто здесь главный. Естественно, Анин, мягко говоря, не согласился ни с первым, ни со вторым, и Типсаревич принялся его «расстреливать», к тому времени он уже три года занимался боксом, и удар у него кое-как, но был поставлен. Однако каждый раз Анин вылезал из-под унитазов и бросался на Типсаревича. Дело кончилось тем, что Типсаревич испугался: лицо у Анина медленно, но верно превратилось в ошмётки, а Типсаревич разбил себе все кулаки. В конце концов, он трусливо сбежал, бросив Анина зализывать раны. После этого Анин тоже пошёл в секцию бокса, и каждый раз, когда бил в подушку, представлял лицо Типсаревича. Через три года они встретились в театральной студии, чтобы сыграть Шпака и Лопуцьковского в «Шельменко-денщик». И Анин не убил Типсаревича по одной единственной причине: школьная ссора была залита морем портвейна, заедена салом и печёным луком в обществе развесёлых девиц. 
Бог миловал, подумал Анин, обливаясь холодным потом, хотя прошлое догнало и пнуло так, что дыхание перехватило. Вовремя я соскочил, обрадовался он, а Захар Типсаревич – не сумел. Карма у него крепче оказалась. 
– В следующий раз будьте осторожны со старыми знакомыми, – посоветовал Злоказов.
– Следующего раза не будет, – заверил его Анин и снова обрёл твёрдость духа.
– Почему? – поинтересовался Злоказов и в очередной раз эффектно дёрнул головой. 
– Друзья детства кончились, – через силу рассмеялся Анин и наконец-то сообразил, что висел-то на волоске: стоило Типсаревичу кивнуть, и сидеть мне в обезьяннике, и доказывай потом, что ты не верблюд. Спасибо тебе, Захар, с благодарностью к другу детства подумал Анин. – Передачу можно носить? 
– Кому? – удивился Злоказов, подшивая бумажку в папку. 
– Ну вот… этим… – Анин кивнул на экран ноутбука.
– Носите на здоровье, – разрешил Злоказов. – Кстати, их так быстро взяли, что у них ни мисок, ни туалетной бумаги нет. 
– Позабочусь, – великодушно пообещал Анин. 
– Никуда не уезжайте, будете проходить свидетелем, – предупредил Злоказов. 
– У меня съёмки.
– Значит, когда надо, найдём, – дал ему послабление Злоказов. – Всего хорошего, товарищ знаменитый артист, – и чувственно пожал Анину руку. 
 
***
Иллюзии опасны точно так же, как и полное их отсутствие.
Базлов спохватился слишком поздно. Явился Пётр Ифтодий и быстро сказал:
– Ваш друг того…
– Что-о?.. – нахмурился Базлов, сердце у него противно ёкнуло от непонятно какого предчувствия: – неужто помер? Всякое бывает… 
Он с облегчением подумал, что не зря ездил накануне к Алисе Белкиной. Правда, она меня на порог не пустила: «Я в своего Пашу верю!»; однако, Базлов до сих пор был полон не менее глупых надежд, памятуя Суворова, что хитрость и осада города берёт. 
– Вернулся домой… – поправил его Пётр Ифтодий, на этот раз почему-то не тушуясь под тяжелым взглядом Базлова.
– Как?..
Удар был слишком сильным: не в том смысле, что Анин не умер, а в том, что жизнь в очередной раз не оправдала ожидания, а вывернула по своему коленцу. 
Пётр Ифтодий счёл возможным равнодушно пожать плечами, мол, это уже не моё дело. 
– Домой?! – Базлов схватился за сердце, хотя до этого момента не знал, где оно находится. 
– Ага… – хмуро посмотрел на него Пётр Ифтодий и на всякий случай отступил к двери.
Лицо его, и без того бледное, ещё больше побледнело. 
– Почему?.. – глупо вопросил Базлов, не осознавая масштаба катастрофы. 
Он уже видел Анина в арестантской форме, с котомкой в руках; и ждала его дальняя дорога сосны качать. 
– Даже подписку о невыезде не взяли, – на всякий случай Пётр Ифтодий кинул камень в огород полиции.
– Как это понимать?! – Базлов пришёл в себя быстрее, чем Пётр Ифтодий ожидал.
– Откупился, наверное, – включил дурака Пётр Ифтодий и на всякий случай толкнул задом дверь. 
Однако Базлов понял намёк Пётра Ифтодия по-своему.
– Ты меня подставил! – зарычал он так низко, что ближайшее окно в кабинете с жалобным звоном лопнуло, а двери на этаже сами собой распахнулись, и все сотрудники хором воскликнули: «Ой!» – Со своим злосчастным расследованием! Я тебе не то, что твои полпроцента не дам, я и остальное отберу! 
Он выглядел агрессивно, как американский бампер. 
– Попробуй-те, – наконец-то огрызнулся Пётр Ифтодий, – у меня тоже на вас кое-что есть! – И смылся подальше от греха с горизонта событий, чтобы перевести дух и чтобы написать заявление о сложение полномочий. – Подавись своими говёнными акциями! – вдохновенно бурчал он в мстительном порыве. 
Между тем, взбешённый Базлов носился по кабинету, превращая его руины. Вначале он одним движением расправился с книжным шкафом. Фолианты с разноцветными корочками покорно устлали пол. Затем разорвал диван из кожи антилопы гну, и клочья пенополиуретана и синтепона перемешались с книгами. Два кресла для посетителей элементарно растоптал в щепки, а картины смахнул, как пылинки, в добавок ударом кулака проломил столешницу английского стола. Уцелело бра и кресло-трон и, как ни странно, торшер на золочёной треноге. До них Базлов просто не добрался, ибо, раньше нашёл бутылку арманьяка и, шумно дыша, влил в себя алкоголь и стал думать, что делать дальше. 
Чтобы помириться с Аниным, не могло бы и речи. Базлов, скорее, был готов сбрить усы, чем пойти на поклон. Да и Анин церемониться не будет, пошлёт по матушке. Уж отыграется на всю катушку, горевал Базлов, разве что подкупить Злоказова? Нет, это не выход, строил он планы, и от безысходности едва не бился головой о стену. А самое главное, ему было ужасно стыдно. Так стыдно, что впору было последовать примеру Анина с верёвкой, петлёй и трубой в ванной. Правда, ещё был вариант с пистолетом и с размазанными мозгами на стене, не факт, что и прыжка с крыши. Он представил, как полезет на неё с бутылкой арманьяка в руке; и жалость к самому себе вспухла в нём, как тесто на дрожжах. Никто не встанет на моём пути, опустошённо корёжился он, никто. Гады!!!
И тут с Базловым на нервной почве случился парурез, то есть Базлов зашёл в туалетную комнату, чтобы с горя облегчиться, но не мог выдавить из себя ни капли, и всё потому что перед его взором стоял Анин. 
– Уйди… – просипел Базлов. – Христом Богом прошу, уйди!
Однако Анин с укоризной смотрел на него из зеркала и молчал.
– Уйди! – потребовал Базлов. – Уйди, поссать не могу! 
– Если я молчу – это не значит, что я не вижу твоего вранья, – сказал Анин.
– Да, я врал! – затопал ногами Базлов. – Я хотел трахнуть твою жену и опозорить тебя на весь белый свет! Но… у меня ничего не вышло!
– Роман, это потому что ты большой и глупый, как всякий атавитаст!
– Кто такой атавитаст?! – чрезвычайно огорчился Базлов и дёрнул себя за левый ус.
– Человек, у которого развиты животные инстинкты, – объяснил Анин, но отсутствуют мозги! 
– Стой, гад! – дико закричал Базлов, видя, как Анин тает в глубине зеркала. – Стой! – И стал бить кулаком в это самое зеркало, пока не превратил его в мелкие осколки. 
Естественно, забрызгал кровью всю туалетную комнату, естественно, испугался до смерти, ибо любил своё большое, мягкое тело, естественно, прибежали сотрудники и упирающегося Базлов повезли в больницу, где ему забинтовали руку, поставили катетер и сделали болезненный укол в ягодицу, заявив, что у него обострение аденомы, о которой он слыхом не слыхивал; и Базлов не нашёл ничего лучше, как сделаться умиротворённым и отдаться лечению, дабы в тишине стерильных палат поразмыслить о смысле жизни. Уж он-то теперь знал, что все болячки на земле от неразделённой любви, нервов и сумасшедших друзей. 
Через две недели он вышел из больницы в скорби и печали, с бритой физиономией, и словно уменьшился в росте. 
 
©  Белозёров М. Все права защищены.

К оглавлению...

Загрузка комментариев...

Ростов Великий (0)
Записки сумасшедшего (0)
Дмитровка (0)
Лубянская площадь (1)
Зима (0)
Ивановская площадь Московского Кремля (0)
Суздаль (1)
Москва, ул. Покровка (1)
В старой Москве (0)
Загорск, Лавра (0)
Яндекс.Метрика           Рейтинг@Mail.ru     
 
 
RadioCMS    InstantCMS