Регистрация Авторизация В избранное
 
 
На сайт ТМДРадио
Художественная галерея
Этюд 2 (0)
Зима (0)
Деревянное зодчество (0)
Суздаль (1)
Церковь в Путинках (1)
В старой Москве (0)
Записки сумасшедшего (0)
Старик (1)
Псков (1)
Москва, ул. Покровка (1)
Этюд 3 (1)
Старая Москва, Кремль (0)

«П.Анин» (7-8 глава романа) Михаил Белозёров

article484.jpg
Глава 7
Суета сует и всяческая суета
 
Меркурий Захарович широким жестом золотопромышленника арендовал под штаб-квартиру десятикомнатные золоченые апартаменты рядом с Васильевским. На потолке от плещущейся за окном Мойки пестрели блики, а сбоку, если смотреть из кухни, бодро, как у часового, торчал козырёк фонаря Краснофлотского мостика. Меркурий Захарович давал старт первому фильму в своей карьере продюсера и мецената. Вторым режиссером у него оказался уже знакомый Валентин Холод. Его фирменное: «Доброе слово и кошке приятно!» – баритоном доносилось из самых дальних комнат. То ли он кого-то учил жизни, постоянно употребляя слово «рыба», то ли напивался самым скотским образом, травя на закуску туристические байки, которые знал великое множество. 
– Она ведёт себя, как молодой зверёк! Тебе нравятся такие?.. – ехидно поинтересовалась Герта Воронцова, с ненавистью глядя куда-то за спину Анина. 
Он невольно оглянулся: Евгения Таганцева, громко смеясь, танцевала под «Абсент» Ваенги с фужером вина в руках. Её тело невинно просвечивалось сквозь лёгкую блузку. И Феликс Самсонов откровенно пялился, безудержно хохоча. Но ручки держал при себе, немея и от восторга, и от королевского поворота головы Таганцевой, и от одной мысли, что надо очень сильно опасаться злых кулаков Анина, которые вмиг поставят крест на его карьере начинающего актёра. 
Таганцева кокетничала напропалую уже минут двадцать. Анин делал вид, что ему всё безразлично, хотя его корёжило. так, что впору было назюзюкаться до зелёного змия, но он терпел, потому что хотел её всегда и везде, днём и ночью, утром и вечером, независимо от времени года; такие чувства он испытывал разве что только к своей первой жене. Но тогда он был зелёным озабоченным юнцом и в женщинах не разбирался; и со второй женой тоже не разбирался, потому что просто искал себе молодую, здоровую женщину, способную рожать и вести дом. А сейчас разбирался, очень хорошо разбирался: словно проснулся после долгой спячки и обнаружил, что мир донельзя сексуален. Вот что сделали со мной Бельчонок и пятнадцать лет брака, ахнул он и ощутил, как колыхнулась под ногами земля; Герта Воронцова ехидно выпялилась на него, как будто угадав его мысли, и змеиная улыбка скользнула на её пунцовых губах. «Наконец-то взялся за ум», – умозаключила она, победоносно задрав острый подбородок в лепнину потолок. 
 Анин давно сообразил, что Таганцева дразнит его за то, что Герта Воронцова, как пантера, неотлучно преследовала его весь вечер и требовала вернуть их взаимоотношения в прокрустово русло грешной любви, и как ни странно, ещё без компрометирующих следов помады на гульфике, щеках и рубашке, на что она была, как обычно, весьма решительно настроена. Как она попала на съёмки и во что это ей всё это стало, можно было только гадать, но её не остановило ни понижение в рейтинге, ни пренебрежение массовки, для которой она осталась небожительницей с необъятным послужным списком звёзды Мельпомены, ни роль третьего плана, в которой она должна была мелькать как экзотическая дама в шляпе с перьями и говорить ничего не значащие фразы в скупом стиле естественного письма Конан Дойля, причём плейбэк не возбранялся, потому что у неё не была даже слов, то есть она могла просто шевелить губами, а могла и не шевелить. В общем, роль для студентки первого курса. Однако студентки первого курса не имеют таких форм и такую яркую внешность. Этот холостой выстрел целиком и полностью лежал на совести Валентина Холода. Может, она с ним переспала, цинично думал Анин, откуда я знаю? Ему было всё равно. Чувство ревности оставило его ещё в Москве. 
Шёл пятый час пьянки. Все нагулялись и упали в минор, даже Меркурий Парафейник, который убрался загодя, вовремя сообразив, что кто-нибудь по пьянке обязательно покусится на его высокий авторитет продюсера. 
Огромный стол посреди комнаты был завален остатками еды и бутылками.
– Конечно, нравится! – машинально согласился Анин и поймал себя на том, что безбожно врёт. – Ты же не такая?! – похвалил он её он с кривой усмешкой, дабы скрыть низменные чувства к Таганцевой. 
– Нет, я на рубль дороже! – злобно вспыхнула Герта Воронцова, и её небесно-голубые глаза, бездонные, как июльское небо на закате, озарились гневным светом.
Всем своим видом она старалась показать, что отныне не принадлежит Анину, что он не имеет над ней прежней власти и что он – полное ничтожество, предатель, сволочь, негодяй, урод, но иногда забывалась и вела себя так, словно между ними произошла всего лишь лёгкая размолвка, в голосе же её звучали жалобные нотки. 
– Я сожалею… – вдруг сказала она и изголодавшимися глазами смотрела ему не в лицо, а в пах.
– О чём?.. – Анин сделал над собой усилие, чтобы не прикрыться. 
Ему до смерти надоело выяснять отношения, но Воронцова прицепилась, как банный лист. 
– О том, что отдала тебя этой… – она с таком трагическим видом кивнула в сторону Таганцевой, что стало ясно: с новым мужем у неё, как минимум, нелады, иначе бы она не явилась сюда в параноидальном состоянии; и Анин подумал, что есть женщины, которые ни с кем не могут ужиться, даже сами с собой.
На всякий случай он всё же незаметно проверил состояние ширинки; лицо Воронцовой пошло пятнами, дыхание остановилось, она сделал шаг к Анину, по-прежнему глядя ему ниже пояса, даже дёрнулась алчущими ручками с кровавым маникюром, но вдруг опомнилась и всего лишь показала непристойный жест, который нравился Анину чувственным откровением и который когда-то связывал их крепче самых крепких пут. Анин покраснел, потому что на них пялились, и отвернулся: дилемма, которая, казалось, уже была решена месяц назад, снова предстала перед ним в виде грандиозного скандала, который назревал, как супергнойник. 
Милан Арбузов спал, уткнувшись в тарелку с винегретом, художник-постановщик, Джек Баталона, чудо природы – белый негр с маленькой головой, русофоб и бабник, страдающий аденомой простаты и кавернитом, задрав на стол длинные ноги в парусиновых брюках, тискал сразу трех актрис и пил дрянной виски из бутылки, горланя что-то нечленораздельное. В кладовке, кажется, занимались триолизмом, потому что порой там бессовестно гремели инвентарём и бранились трехголосием за то, что кто-то кого-то снимал на видео, а из комнаты в комнату устало бродила «хлопушка», с серыми изумлёнными глазами – рыжая немка, Ирма Миллер с Кубани.
– Помните, завтра в десять на площадку… помните завтра в десять на площадку… – твердила она прокуренным голосом и даже самой себе не верила, глядя на всеобщий бедлам, разве что заливая своё горе бутылкой «марсала», которую таскала с собой, как пожарный – брандспойт. 
Ирма Миллер давно бы присоединилась к Джеку Баталона, тем более, что он ей страшно нравился, но была новичком в группе и пока что считала, что профессиональный долг ассистента режиссёра, пусть даже во время чумы, пусть даже вопреки здравому смыслу и либидо, всегда и везде превыше всего.
– Я поехал спать, – словно очнулся Анин, чувствуя, что его лицо упрощается до презрения к вечной киношной суете. 
С некоторых пор он стал различать в вещах метаморфозы времени, которые не давали надежды на благополучный исход в его профессии, на то, что всеобщая чаша забвения минует его не раньше, чем он умрёт. Он чувствовал, что распадается, как актёр, что эта его последняя, великая, бездонная любовь, не позволит ему безвозвратно пасть духом и перегореть во всех отношениях, как перегорел Коровин, и был счастлив, что разобрался хоть бы в этом, потому излучал железное спокойствие танка. 
– Ну и топай! – напутствовала Герта Воронцова, потеряв всякую надежду на то, что Анин забудется и возьмётся за старое, то бишь будет кривляться, строить из себя шута и волочиться за ней напропалую до самой постели и даже в ней не успокоится, а сотворит то, что сотворял всегда к безмерному удовольствию измученного женского сердца.
В былые времена он так бы и поступил, в былые времена всё происходило по шаблону, на уровне рефлексов; да и вообще, оказывается, он мало думал о последствиях, а алкоголь только возбуждал чувства, делая ситуацию взрывоопасной, как сухой порох, чем безнравственная Герта Воронцова не преминула бы воспользоваться; но времена до странности изменились, словно мир стал другим, не гедоническим, простым и естественным, а страшно запутанным, с намёками, кивками и предположениями, и только ставил новые вопросы, в которых предстояло ещё разобраться. И Анин даже забыл о своём фирменном смешке, который приводил Герту Воронцову в исступление. 
– Прощай, – бросила она дрожащим голосом и направилась туда, где алкоголь тёк рекой. 
Плечи её так и остались дерзкими и откровенно хрупкими, а между голыми лопатками появилась надпись: «Дурак, останови меня!» Правду говорила мама: «Бывают дни похуже!», мрачно подумал Анин, разворачиваясь в другую сторону, хотя ему неожиданно понравилось, что Герта Воронцова всё ещё на что-то надеялась и строила насчёт него кармические планы. 
Он нашёл в груде вещей свою мятую куртку, выскользнул за дверь и стал спускаться вниз. На лестнице было тихо и гулко. Знакомая тоска всколыхнулась в нём, жизнь казалась конченой; остаётся только одно: играть, играть и ещё раз играть. Больше я ничего не умею, думал он обречённо. Мир оскудел до безобразия; в нём не было перспективы, одна лишь совесть в сухом остатке, как тонкий запах выветрившегося вина на дне бокала. Женщин побоку, думал Анин, трезвея медленно, как всякий алкоголик, женщины ничего не понимают; друзья – тоже, они требуют слишком больших усилий, в моём положение – это роскошь. Сто раз прав Виктор Коровин, актёр во второй половине жизни – одиночка. Анин подумал о Базлове, с его грязной историей шантажиста. И хотя Базлов через общих знакомых уже закидывал удочки с предложением заключить мировую, Анин не говорил ни «да», ни «нет», не в силах абстрагироваться от произошедшего. И плевать на деньги, думал он, гордясь тем, что так легко отказался от них. 
Наконец он услышал, как наверху хлопнула дверь, и каблуки Таганцевой. Она нагнала его уже на выходе и долго бежала рядом, стараясь попасть в такт шагов. 
– Ну, подожди… – сказала она капризно, закусывая губы и подхватывая его под руку, – ну, подожди… – заглянула, сердится, или нет, потому что почувствовала, что заставила ревновать, что он застыл, как цемент, и что она провинилась, потому что привыкла вести себя так, как вела всегда до появления в её жизни Анина. Тогда зачем Воронцова крутит тобой? – задавала она молчаливый вопрос, не зная, как на него отреагирует Анин. 
– Жду, – Анин остановился на переходе, ничего не удосуживаясь обсуждать. 
Главное, чтобы она не фальшивила, только бы не фальшивила. И главное, чтобы не обманывала ни себя, ни меня, молил он, пиная бордюры. Если будет нечетное, загадал он, то всё сбудется. Что именно сбудется, он ещё не знал; будущее ещё не открылось ему с этой стороны; и он мучился. Бордюров оказалось ровно семь. Анин вздохнул с облегчением. 
– Ты меня совсем не слушаешь! – воскликнула она. 
– Слушаю, – терпеливо сказал он, полагая, что ей тяжело с ним и что она его едва терпит из-за банальной сердечной привязанности. 
Казалось, он давно сделал ей великое одолжение – отпустил вожжи и даже забыл о них, скользя в безвременье, как по великой реке жизни. 
Ему была приятно тепло её руки, взволнованное дыхание и запах алкоголя. Лицо у неё было тонким и тревожным. От былого веселья не осталось и следа. Даже бесстыжие глаза, были совсем не бесстыжими, а виноватыми, и он отнёс их на счёт своей дальновидности и простил, хотя и не подавал вида, что сердится.
Мысль, что она целиком и полностью принадлежит ему, приятно тревожила его: не осталась, не увлеклась, а следила за каждым шагом, значит, значит, значит… действительно, любит, что ли? Всё слишком хорошо, чтобы быть правдой, думал он. Эта мысль почему-то неотступно преследовала его последнее время, и он ещё не ужился с ней, помня, что всё кончается, как обычно – неизбежным, стопроцентным отрезвлением чувств. Однако Таганцева не давала ему повода к тому, что он перерос абсолютно всех женщин. Может, она исключение, боялся думать он, полный всеобщего скепсиса; и Таганцева, казалось, догадывалась об этом, глядя на него таинственно и лучисто. Пусть у неё будет шанс, давал он ей поблажку, а большего мне и не нужно, с большим я как-нибудь разберусь. 
– Я совсем не обижаюсь! – сказала она, намекая на то, что не сумел сделать Анин. 
– Правда? – насмешливо скривился он в своей обычно идиотской манере запутывать собеседника и сообразил, что она ещё в том возрасте, когда ей нужен тот, кому можно поплакаться. Однако я не принадлежу к их числу; я слишком ехиден не в силу вредности, а в силу привычки всё извращать, и поэтому я не могу удержаться, чтобы при случае не вставить шпильку; разве что сделать исключение для тех, кого люблю, думал он, страдая от своей идиотской прозорливости. 
Но Таганцева уже мучилась тем, что пока ещё не умела разжалобить Анина; он, кстати, так и не признался ей в любви; и она не знала, плюс это или минус, признак настоящего мужчины, или нет, и глядела на него с недоверием, и даже королевский поворот головы, не исправлял ситуацию, а делал Анина, как казалось Таганцевой, только насмешливей, словно он знал нечто, чего не знала она. 
– Котя… ещё не всё потеряно. – Отвлёк от мрачных мыслей. – Вдруг кто-то из актёров бросится на рельсы?.. – Кривая ухмылка, за которую он сам себя же и ненавидел, блеснула у него на губах. 
И Евгения Таганцева всё поняла, и серебристо рассмеялась, однако, в её смехе не было ни нотки огорчения, хотя Анин так и не сумел выбить из Милана Арбузова для неё роль, даже выпив с ним три бутылки водки кряду, даже подписавшись, что Львов – красивейший город мира, а не бандеровский рассадник, даже наговорив кучу лести и пообещав играть, как бог, даже согласившись подписать контракт на любую роль в любом следующем опусе Милана Арбузова. Стыдно, брат, стыдно, краснел Анин, вспоминая, что из-за Виктора Коровина стараться не стал, а из-за Таганцевой – стал, но стыда почему-то не испытывал, словно в нём не сталось абсолютно никакой совести. 
Арбузов, последним глотком водки демонстративно прополоскал зубы, царственным жестом подманил к себе доверчивого Анина и поведал заплетающимся языком: «Я лучше съем свои башмаки…» 
 Анин едва рефлекторно не дал ему в глаз, только сжал кулаки. Не дал лишь потому, что Арбузов с явным облегчением, словно выполнил долг, упал мордой в тарелку и захрапел, как извозчик. Второй режиссёр кадровых вопросов не решал и был равнодушен к страданиям Анина, а идти на поклон к Парафейнику не имело смысла, не тот он человек, чтобы к нему ходить с подобными просьбами. Так что извиняйте, хотел сказать он, но Таганцева, к удивлению, даже не расстроилась. Весь её вид говорил о том, что она плевать хотела на кино и его дрязги; вот за это я тебя и люблю, думал он, однако, языка не развязывал и лишнего не болтал, хотя был сильно выпившим. Тайна у него была от Таганцевой, тайна: «Какова девиация либидо замужних актрис в постельных сценах?» Ха-ха-ха, смеялся он в душе над всеми подобными страстями. Отныне они его не волновали. Пускай их мужья волнуются, и вообще, какой дурак женится на актрисах? Да и сами эти мужья ущербны. 
– Ну и ладушки! – хихикнула она так, словно ей всё ещё семнадцать лет и её радовали краски вечернего неба, стены гранёного Петербурга и запах Невы. 
 Анин только поморщился. Его почему-то раздражало отсутствие в ней актёрского честолюбия. Хотя, может, это и к лучшему, думал он, с любопытством косясь на неё, раз она не актриса? У Бельчонка честолюбия хоть отбавляй, а что толку?
– Ведь я всё равно рядом с тобой, – нахально сказала она, намекая на то, что достигла с ним небывалых высот душевной близости, хотя последнее время сразу после любви они засыпали, а на съёмочной площадке были заняты делами, и времени на разговоры оставалось только на таких прогулках.
Она, действительно, вдруг, каким-то непостижимым образом, оказалась помощник режиссёра по сценарию в киносъемочной группе Арбузова, но ничего не объяснила, а Анин великодушно не расспрашивал, захочет, сама расскажет, но догадывался, что не обошлось без трусливого Парафейника, а о большем думать не хотелось, главное, что она доверчиво прижималась и шла рядом, и главное, что он постоянно её хотел. Он хотел её так, что порой терял связь с реальностью, ему казалось, что все окружающие мужчины, старые и младые: швейцары, парикмахеры, таксисты, портье – все без исключения, даже умудренные жизнью старикашки-режиссеры, не говоря уже об актёрской похотливой братии, примеривали её к себе, и от этого дико ревновал и готов был драться с каждым из них ни на жизнь, а на смерть; и это делало его молодым и сильным. 
– Завтра вечером приезжает моя жена, – сказал он нарочно грубо, словно через силу, потому что вслед за подобным заявлением неизбежно возникала предательская недоговоренность, а недоговоренностей у него в жизни и так хватало, вся жизнь – сплошные недоговорённости, и как к ещё одной из них отнесётся Таганцева, одному богу известно. 
– Что нам делать? – спросила она с тревогой. 
Если бы у него так спрашивали все его женщины, он бы только и делал, что воздавал хвалу Богу. Однако каждая из них оставляла запасной аэродром в виде тонкой фальши, а также банального признания: «Милый, я тебя люблю», за которым могло скрываться всё что угодно, но только не та любовь, которую Анин ждал всю жизнь. Даже Бельчонок умудрилась вляпаться с Базловым по самое не хочу и барахталась в своей недоговоренности, как в тухлом болоте. 
И Анин подумал, что Таганцева совсем не девчонка, как он её себе представлял. Выглядит, как девчонка, но совсем не девчонка. А ещё он подумал, что их взаимоотношения находятся в той приятной стадии, когда они изучают друг друга, что они ещё не рефлексируют на негатив, не накапливают его, не обращают его против друг друга, не строят козни. Что из этого выйдет, он не знал. Он знал только одно, что супердлинная дистанция с появлением в его жизни Евгении Таганцевой неожиданно закончилась, и это его не то чтобы тревожило, а приоткрывало нечто новое, куда он заглядывал, ещё ничего не понимая. 
– Ничего, – ответил он будничным голосом, трезвея окончательно и бесповоротно. – Надо будет сказать, чтобы бельё поменяли. 
– Я её ненавижу! – вдруг заявила Таганцева и встала как вкопанная.
– Кого?.. – удивился он, хотя, конечно, хорошо расслышал, просто ещё не привык к новому состоянию, теперь надо было напрягаться и врать, прежде всего, жене. А за последние пять месяцев он отвык от вранья. 
Они свернули на Большую морскую и пошли в сторону Исаакиевского сквера. По светлому, ночному небу быстро неслись перистые облака. Со стороны залива напористо дул ветер. 
– Твою жену, – буркнула она обиженно, словно Анин был виноват в том, что она влюбилась и бегала за ним, как кошка. 
У неё, действительно, были чисто кошачьи рефлексы: молниеносно нападать и кусать. Анин убедился в этом сразу, как только она вошла в его квартиру на Балаклавском. Недаром он называл её Котей. Поэтому ему казалось всё, что связано с ней, первозданным и чистым, как со Светкой, и душу его сжигало дурное предчувствие.
– Просто не пользуйся сегодня косметикой, – покосился, соглашаясь с её позицией.
Его удивило, что она ни словом ни обмолвилась о Герте Воронцовой, хотя флиртовала с Самсоновым именно из-за неё. Хотела отомстить, думал он с приятным чувством собственника и удивления от её выдержки и незлобивости. Никто из его женщин не поступил бы именно так: ни Герта Воронцова, ни тем более Бельчонок, даже первая, самая любимая жена – Татьяна Кутузова. Каждая из них с удовольствием закатила бы грандиозный скандал и утвердилась бы на нём, как ледяная королева, со всеми вытекающими последствиями, как то: многократными обвинениями Анина во всех смертных грехах, чтобы под эту дудку выторговать себе монополию попирать в любое удобное время. 
– А я ею и не пользуюсь, – капризно напомнила Таганцева, упрекая его в невнимательности. 
И Анин понял, что перестраховался по старой, верной привычке не оставлять даже запаха, потому что запах женской косметики держится двое суток. Коньяком побрызгаюсь, мудро решил он. 
А ещё его страшно мучил её запах, он не мог дождаться, когда они придут в гостиницу. 
В «Англетере» они жили на разных этажах. Анин – на втором, а Таганцева – третьем. На третьем этаже дорожки в коридоре были зелёного цвета. 
 Анин ненавидел этот цвет под ногами, потому что номер её находился в самом конце коридора, а где-то обязательно стояли камеры, и поэтому он раньше времени не набрасывался на Таганцеву, как голодный зверь; и зелёная, бесконечно длинная дорожка раздражала его больше всего. 
В номере она вскрикнула, звонко засмеявшись:
– Да подожди… подожди…
И он ногой захлопнув дверь, сделал то, о чём мечтал весь этот дрянной вечер, разорвал на Евгения Таганцевой пресловутую блузку, которую Феликс Самсонов забрызгал слюной. Таганцева охнула, засмеялась и вывернулась, как скользкий тюлень. 
 
***
Жизнь актёра сводится в промежуток между «хлопушкой» и криком: «Снято!» Всё остальное время актёр в прозябании ждёт этого момента. 
При первой читке сценарий удовлетворил абсолютно всех заинтересованных лиц, хотя Феликс Самсонов и кривился, но, поглядывая на своего патрона – Валентина Холода, на что-то наделся, и правка была минимальной из уважения к Милану Арбузову, который сказал: «О-доб-рям!» Однако на его вальяжном лице, с усиками «карандаш», ничего нельзя было прочесть, кроме творческого стенания: «А вот что я ещё нашёл!» Его коньком было усложнение. Не станет же он рассказывать, что заставил Харитона Кинебаса, сценариста из Омска, переписывать сценарий аж сто двадцать пять раз, и измотал ему всю душу, но так и не добившись оптимума, впал в ересь всепонимая и запутался в собственных ощущениях. Поэтому во время съёмок безуспешно занимался улучшением характеров и сюжетов, а также второстепенных линий. 
Валентин Холод же послушал, послушал мнения и многозначительно высказался в стиле своего патрона:
– Да-а-а… ниппеля…
И опять никто ничего не понял, кроме Джека Баталона, который с умным видом курил, хотя курить на съёмочной площадке ему не полагалось по рангу. 
Харитон Кинебас, желтушный, измученный, явно с больным желудком, уже вовсю ходил с нимбом над головой. Это был его дебют; все добродушно подтрунивали над этим обстоятельством, потому что знали то, чего не знал Харитон Кинебас, сценарии, это не священная корова, что он всё равно всегда и везде лечится на ходу, а это, ой, как больно, то-то начнётся во время творческого процесса, наверняка отыщется какой-нибудь ортодокс, который будет перебирать вариантами, апеллируя к классике. Но Харитон Кинебас об этом даже не подозревал. 
Феликс Самсонов, малоизвестный актёр второго плана, был взял прямиком из ситуационной комедии, которая тянулась лет шесть и закончилась самоубийством режиссёра, который прыгнул с парашютом и почему-то забыл дёрнуть за вытяжное кольцо. Поговаривали, что он ещё в кукурузнике стал выкрикивать эпилептическое: «Пропади оно всё пропадом!» и кидаться на пилота. Анин не без основания ехидно поглядывал на Милана Арбузова, как он справится с такой ситуацией, но Милан Арбузов не нисходил до объяснений и всякий раз нервно хватался за очки, воротя морду в сторону, будто ничего не понимал. Ну да ладно, кротко думал Анин, это не мои собачье дело, ну, а ты? Ты-то, опытный и бывалый, куда смотришь? Червячок неудовлетворённости уже поселился в нём, потому что рефлексия ситуационной комедии могла сыграть с Феликсом Самсоновым дурную шутку под названием стереотипность, которая легко будет просчитываться искушённым зрителем, не говоря уже о высоких жюри различных высоких фестивалей и премий. Потом, когда Феликс Самсонов выдавал ситкомоские перлы, Валентин Холод только шипел: «Да что же ты носишься со своими трафаретами как курица с яйцом? Ты играй, играй!» 
 Анин даже не подозревал, что недалёк от истины и что хитрый Валентин Холод, который совсем не казался хитрым, вывернет обстоятельства так, что весь киношный мир ахнет и удивится: «Вот как бывает!» Но до этого было ещё, ой, как далеко. 
Меркурий Захарович относился к Евгении Таганцевой подчеркнуто официально и всегда на «вы». Милан Арбузов тоже странно поглядывал в её сторону. Вначале Анин ломал голову: почему? Потом плюнул и перестал задавать себе лишние вопросы: у каждого свои тараканы в голове. 
Для первых сцен декорациями служили окраины Санкт-Петербурга. Потребовалось всего-то-навсего разбросать солому и пустить пару экипажей. 
 Анин в своих ладных, жёлтых крагах, в своей неспешной манере, противопоставленной герою Феликса Самсонова, двигался от метки к метке и ни разу не вывалился из кадра. Лицо у него было собранным, и он виртуозно играл скромного офицера, прошедшего Индию вдоль и поперёк и познавшего военную жизнь во всей её прелестях, а главное, сосредоточенного на том, как бы выжить после всех лихолетий, выпавших на его долю, которые, в свою очередь, абсолютно не заботили государство. Он знал жизнь, он повидал многое, но не будет размениваться по пустякам: на вино и женщин. Такова была версия Анина в роли доктора Ватсона, и он её неуклонно придерживался, тем более, что Милан Арбузов был с ним откровенен и даже дал почитать свою режиссерскую экспликацию, что служило знаком особого расположения.
 Анин и не полагал, что кого-то раздражает, меньше всего – царя и бога на площадке, второго режиссёра, Валентина Холода. 
Душа же у Валентина Холода радостно пела: наконец-то ей позволили делать то, что Валентин Холод умел лучше всего – творить, а не подчищать хвосты за продюсерами типа вечного аутсайдера Бориса Макарова. До Бориса Макарова у Валентина Холода было ещё двое таких же троечников; и хотя Борис Макаров мелко и подло интриговал, но ему не удалось приземлить Валентина Холода на взлёте. А метил Валентин Холод с этой картиной, ох, как высоко, не меньше, чем на «Кинотавра»!
Валентин Холод загадал, что если первый день удастся во всех отношениях, а второй ляжет так же, то есть начнёт прослеживаться тенденция к удаче, то пора наконец поплевать через левое плечо три раза и сделать предложение единственной женщине своей мечты, которую Валентин Холод безоглядно любил – Жанне Боровинской. 
При мизансцене с боксёрскими перчатками на лестнице второго этажа, что-то всё же произошло. Феликс Самсонов вдруг нервно всхлипнул, сорвал перчатки и скатился вниз, держась за левый глаз. 
Несмотря на то, что Феликс Самсонов выглядел, как мачо, словно на сухой костяк взяли и большим усилием натянули кожу, не оставив ничего лишнего, в нём просчитывалась сплошная неуверенность из-за того, что он сложился как актёр ситкома. Поэтому в глазах у него застыл вечный вопрос: «А правильно ли?..»
– Что?.. – не понял Валентин Холод. – Что случилось?! – подскочил он со своего кресла с надпись «режиссёр». 
Катастрофа была настолько скоротечна, что он, замечтавшись, элементарно пропустил её, моргнув лишний раз.
– Вот! – с возмущением потыкал себя в глаз Феликс Самсонов и им же подмигнул Валентину Холоду.
Ещё один идиот на мою голову, решил Анин, который, конечно же, заметил глуповатые ухищрения Феликса Самсонова.
– Вот это у тебя такой удар, рыба?! – покачал головой Валентин Холод, глядя на Анина и решив, что актёры заигрались, выскочив за рамки сценария. 
– А кто меня укусил!? – зарычал Анин, узрев в апелляциях Феликса Самсонова попытку дискредитации партнёра. 
 Анин решил, что сейчас Валентин Холод выступит в качестве объективного арбитра и как следует намылит шею выскочке из ситуационной комедии. Но ему пришлось разочароваться. 
– За что?! – тоже нахмурился Милан Арбузов, который в первые дни путался под ногами и мешал второму режиссёру управлять киносъёмочным процессом. 
– За ухо! – демоническим голосом объявил Анин, который абсолютно был уверен в своей правоте. – Тоже мне Майк Тайсон!
– Мадрид твою мать! – высказался Милан Арбузов, в раздражении поглаживая свои тонкие усики в стиле «карандаш». 
Ну, теперь-то ты вылетишь отсюда, как пробка из бутылки, радовался Анин, победоносно глядя на Феликса Самсонова, которого невзлюбил с первого взгляда. 
А вот этого не надо, не надо было, суеверно ответил ему взглядом Валентин Холод, боясь сглазить судьбы с Жанной Боровинской, и не отреагировал ни на нелицеприятие Анина, ни на фамильярные подмигивания Феликса Самсонова, хотя ему как раз нужен был другой доктор Ватсон, не сосредоточенный на прошлом, не вышедший из английского сапога, а ищущий позитива в будущем. Но все разговоры с Аниным ни к чему не приводили: один не понимал другого, и наоборот; Анин почему-то был уверен, что образ доктора Ватсона должен идти от колониальной символики восемнадцатого века. Он даже самолично раздобыл жёлтые краги, как знак захватнических войн в Бенгалии. А Валентин Холод твердил о каком-то втором дне и о недосказанности образа, который не понял даже Конан Дойл, то есть Валентин Холод хотел от доктора Ватсона романтики и «розовых соплей», а Анин не соглашался с подобной трактовкой канонического характера героя. 
– Как это, за ухо? – наконец сделал вид, что опешил Валентин Холод, и вопросительно уставился на страшно возбуждённого Феликса Самсонова.
Кто ещё в данной конкретной ситуации должен быть крайним? Естественно, самый молодой. Но это была показуха, и тихо поскуливающий Феликс Самсонов не перестал отчаянно подмаргивать Валентину Холоду. 
– А вот так! – на тон выше заявил Анин двигаясь в сторону Феликса Самсонова с явным намерением засветить ему и в правый глаз. Левый – уже наливался приятным сизым цветом, отдающим лазурью. 
– Что за хулиганский выходки?! – наконец удивился Милан Арбузов, справедливо полагая, если уж бить, то аккуратно под дых, а не портить лицо партнёру. 
Он не был в курсе педагогических разработок Валентина Холода, не знал, что, почуяв свободу, второй режиссёр окрылился и не хотел делать ничего стандартного и привычного, хотя и образ доктора Ватсона, и образ Шерлока Холмса были вполне однозначны. 
– Я имею ввиду, зачем? – спросил Валентин Холод, опасливо косясь на Анина.
Он сыграл с Феликсом Самсоновым в тёмную, то есть выдал ему карт-бланш на то, чтобы вывести Анина из равновесия, объяснив, что так надо, исходя из режиссерских задумок, но не растолковал, как далеко может зайти Феликс Самсонов в своей неприязни к Анину. 
Феликс Самсонов с дебильным видом пожимал плечами, показывая всем своим видом, что не виноват и что он абсолютно не понимает серьезности ситуации, и в голове у него безостановочно крутилась Евгения Таганцева, с которой он накануне лихо отплясывал, что неожиданно для него явилось психотерапией. После долгих лет ситуационной комедии, когда играешь изо дня в день с одной и той же актрисой, которая сохнет у тебя на глазах из-за моды на анорексию, и ты, как у жены, знаешь все её веснушки, запахи из голодного желудка и все кривляния и ужимки; актрисы, с которой ты проходишь все стадии от влюбленности и похоти до тихой ненависти, все другие нормальные женщины, особенно такие сногсшибательные, как Евгения Таганцева, кажутся тебе недоступными богинями. 
Милан Арбузов, не разобравшись, закричал диким голосом, выбросив, как рефери, руки в стороны:
– Брейк! Брейк! Брейк!
 Анин притормозил, находясь в шаговой доступности от Феликса Самсонова.
– Так будем снимать, или нет? – обозлился главный оператор, коротышка, Стас Дурицкий; в свою очередь, он не понял, зачем Валентин Холод и Милан Арбузов, вообще, влезли в кадр; и решил, что по сценарию так и надо: от сильного удара Шерлок Холмс скатывается в холл и уже там внизу тоскует по доброй старой Англии, в которой никто никого беспричинно не бьёт по щам, не то что в дикой России. На читках этот момент он проспал, а спросить застеснялся, полагая, что вопрос сам собой выяснится в процессе съёмок. 
Наконец-то Милан Арбузов сообразил, что нужно делать:
– Клинча не надо! – со знанием дела объявил он. – Дальняя дистанция! Снимаем дубль. 
– Это уже было, – упёрся Анин, чем безмерно удивил Милана Арбузова. 
– У кого? – обиделся Милан Арбузов, который, казалось, знал всю отечественную и зарубежную кинематографию назубок.
– У Масленикова. 
– А-а-а… у Масленникова?.. – опешил Милан Арбузов.
В начале восьмидесятых Игорь Маслеников, действительно, снял фильм о Шерлоке Холмсе и докторе Ватсоне. Но это уже стало классикой, которую нельзя интерпретировать, как угодно, поэтому Милан Арбузов пренебрёг этим вариантом киноромана, тем более, что Феликс Самсонов капризно запротестовал:
– На дальней я не умею! 
– Почему, рыба? – терпеливо спросил Валентин Холод.
Ему надо было поддержать Феликса Самсонова для того, чтобы дать понять Анину его положение закостеневшего мэтра. Анин же в свою очередь расценил его слова и сложившуюся ситуацию, как страшную месть за мартовский разговор в «Мосфильме», он и не думал, что Валентин Холод пренебрегает его мнением и опытом.
– Я люблю ближнюю, – странным голосом объяснил Феликс Самсонов, глаза у него нервно заблестели. 
– Спроси, он не педик? – уже абсолютно спокойно поинтересовался Анин, и на его лице появилась обычная его идиотская ухмылка, которая обозначала, что теперь к Анину на кривой кобыле не подъедешь. 
Ну всё, похолодел Валентин Холод, Анин вывалился из роли! Он с яростью обернулся на Феликса Самсонова, меча молнии, но сдержался. 
– Рыба, зачем Павла Владимировича укусил?! – упрекнул он наконец, три раза мысленно перекрестившись, чтобы не добавить слово «дурик». 
– Я хотел вывести его из себя... – заученно сказал Феликс Самсонов.
– Зачем?! – подмигнул Валентин Холод так, чтобы никто, кроме Феликса Самсонова, этого не заметил.
– Посмотреть, какой он в гневе, – снова деревянной фразой отозвался Феликс Самсонов.
– Посмотрел? – Валентин Холод, как в сычуаньской опере, мгновенно сменил маску лица. Теперь он был праведным демоном зла, а не тонким искусителем, и окончательно запутал Феликса Самсонова.
Милан Арбузова тихонько боком нырнул за осветителей и звукорежиссеров, якобы для того, чтобы внести коррективы в свою экспликацию. Ему показалось, что Валентин Холод в корне прав, надо расшевелить Доктора Ватсона, а Шерлока Холмса, наоборот, приструнить. 
Внезапно Валентин Холод сообразил, что перегнул палку, что сейчас Анин опомнится, потребует бутылку виски, диван и тазик, чтобы блевать, и день, пиши, пропал, и следующий – тоже, потому что Анин теперь имел моральное право на забастовку. Тихо, но верно назревал кризис жанра. 
– Посмотрел… – признался Феликс Самсонов.
– Вот и я о том же. Да-а-а… ниппеля… – расстроился Валентин Холод. – У нас фильм не «о», а «по»! – назидательно сказал он.
– Согласен… – засуетился Феликс Самсонов и попытался встать, но у него подкосилась левая нога. – Кажется, сломал… – начал филонить он. 
– Ну вот!!! – как слон, взвыл Стас Дурицкий и убежал с площадки вслед за Арбузовым. 
Вслед за ним гордо удалились ещё два человека, у которых тоже не выдержали нервы. Остался лишь Джек Баталона, который от радости закурил стразу две сигареты. 
– Нет! Я так не могу! – вскричал Валентин Холод. – Рыба, врача! Есть у нас врач или нет?! – Где эта «хлопушка»? – Завертел он головой. – Где?!
– Я здесь… – теряясь, залепетала рыжая Ирма Миллер, которая всё это время, в ожидании команды, стояла за спиной Валентина Холода, – я мигом! – И тоже пропала.
Наступила тягостная тишина. Лишь видеокамера «Betacam» тихонько-тихонько стрекотала. 
– Да выключи ты её! – мрачно потребовал Валентин Холод. – Выключи, к такой-то матери!
И оператор, сидящий на стреле крана, спохватился и выключил камеру, хотя, разумеется, снять нечто подобное не каждому посчастливится.
– Если бы я знал, что у него такое наклонности, – резонно заметил Анин, – я бы не подписывался!
Валентин Холод молча отдувался. 
– А играть надо живее! – высунулся из-за него Феликс Самсонов.
 Анин со страшным лицом сделал шаг к нему:
– Ты меня ещё учить будешь!
Как он ненавидел этих рафинированных московских мальчиков, едоков картофеля, толпами подававшихся в актёры. Как можно играть с таким трафаретным лицом, которое даже запомнить невозможно?
– Хватит! – психанул Валентин Холод. – Хватит! Это… рыба! – привёл он последний аргумент. – Всё! Будем снимать по отдельности, – принял он решение, – потом смонтируем в эпизоды!
– Не надо в эпизоды… – сморщился, как яблоко, Анин, – это непрофессионально и только ухудшит кадр. Не надо. Я сделаю всё, как надо!
При съемке по отдельности эпизоды получались «плоскими» и невыразительными, потому что наверняка не вписывались в сценарий из-за того, что должны были быть очень короткими, и всё это тянуло бы за собой, как минимум, коррекцию плана съёмок.
– Ну и правильно! – с надеждой увидеть сияющую Жанну Боровинскую обрадовался Валентин Холод, но ту же вспомнил о сломанной ноге Феликса Самсонова и от всей души застонал: – Будет доктор, или нет?! 
Его планы рушились на глазах: он давно хотел показать себя во всей профессиональной красе, а Феликс Самсонов ничегошеньки не понял и готов был всё испортить и, похоже, будет портить впредь.
– Я уже послала! – явилась Ирма Миллер, укоризненно посмотрев на Феликса Самсонова, который нянчил ногу, как котёнка. 
И под её взглядом Феликс Самсонов стал медленно, но верно подниматься. Дело в том, что он до смерти боялся Ирму Миллер, которая накануне в бельведере прижала его грудью пятого размера к решетке на окне и недвусмысленно потребовала того, что Феликс Самсонов по некоторым причинам исполнить не мог. Шесть лет работы в тесном женском коллективе повлияли на его способность адекватно реагировать в таких ситуациях. Поэтому с женщинами Феликс Самсонов больше храбрился, чем был способен на что-то решительное. 
– Да ничего у него нет! – обрадовано закричал Валентин Холод, апеллируя к группе. – Я же говорил!
– Точно, нет! Вставай, вставай сынок! – саркастически потребовал Анин, который тоже болел за дело.
– А вы не будете драться?
– Всё зависит, как ты себя поведёшь, – недвусмысленно ответил Анин.
– Я больше не кусаюсь, – пообещал Феликс Самсонов и кисло улыбнулся, чтобы потрафить Анину.
– Ну слава богу… – положительно среагировал Анин, которому надоел весь этот спектакль. 
– Вот и ладушки! – ещё пуще обрадовался Валентин Холод, и его обычно грустное лицо с бульдожьими складками, разгладилось. То-то Жанна Боровинская удивится, когда я ей всё расскажу, с облегчением вздохнул он, представив её счастливое лицо с конопушками. – Гримёра сюда!
– Гримёр! Где гримёр! – диким голосом закричала Ирма Миллер и побежала искать гримёра. 
– Ну и что будем делать? – спросил несчастный Феликс Самсонов, переступая через брошенные перчатки, как через гадюку. 
– Ждать! – разъярился Валентин Холод. – И ещё раз ждать! Кусаться меньше надо! Рыба! 
У него были абсолютные права кричать на всякого, кто ни подвернётся под руку, разумеется, кроме режиссёра-постановщика и продюсера, которых он побаивался. 
Прибежал испуганный гримёр, опытным глазом посмотрел на Феликса Самсонова, повертел его морду под светом так, сяк и сказал не без дрожи в голосе:
– Заретушировать я подберусь, это несложно, а что будем делать с припухлостью?
– Какой припухлостью? – удивился Валентин Холод, он уже забыл о происшествии и всецело пребывал в мечтах о своей распрекраснейшей Жанне Боровинской. 
– Вот этой, – безжалостно ткнул ногтём в глаз Феликсу Самсонову гримёр. 
Валентин Холод велел:
– Гримируй! – И повернулся в Анину: – Так! Павел Владимирович, вы можете боксировать, как левша?!
– Как левша? – удивился Анин, заподозрив Валентина Холода в нелогичности. 
– Ну да, – с надеждой посмотрел на него Валентин Холод.
– Могу! – сделал одолжение Анин. – Свет только надо поменять, – подсказал он, ещё не совсем понимая, что происходит.
– Сцену снимаем в зеркальном отображении, актёров меняем местами. Контраста не давать. Поняли?! – спросил Валентин Холод осветителей, которые за своими софитами походили на домовых. 
Харитон Кинебас вдруг страшно заволновался:
– Он же правша, а вы его левшой делаете! А в других сценах что?
– Никто ничего не заметит! – самоуверенно махнул Валентин Холод.
– Заметя, ещё как заметит! – фальцетом вскричал Харитон Кинебас, который печенкой почуял, что фильм портят на глазах. 
– А он! – Валентин Холод в запали потыкал пальцем в Анин, универсальный, может и правой, и левой. 
– Раньше такого не было! – не уступил желтушный Харитон Кинебас.
– А теперь будет! – отрезал Валентин Холод.
– Ну тогда!.. – закричал Харитон Кинебас. – Ну тогда!..
– Что «тогда», рыба? Мамочке пожалуешься? – насмешливо спросил Валентин Холод.
– Нет, уйду! – жалко выпалил Харитон Кинебас, и все поняли, что никуда он не уйдёт, а будет кланяться и унижаться перед вторым режиссером, потому что идти некуда. 
Почувствовал это и Валентин Холод:
– Ну и уходи! – не уступил он ему: – Так! Сценариста больше на съемочную площадку не пускать! 
– Ладно! – вскипел Харитон Кинебас. – Я сейчас же уеду! – И убежал собирать вещи. 
– Осветители, всё поняли?! – спросил Валентин Холод, испытывая третий прилив вдохновения. 
– Всё, – дружно закивали осветители. 
На площадку вернулись коротышка Стас Дурицкий и ещё два человека из его бригады. Джек Баталона вовремя затушил сигарету, потому что Валентин Холод стал косо поглядывать в его сторону. После стычки со сценаристом, он сделался особенно злым. 
– Ирма! – крикнул Валентин Холод.
– Я здесь, шеф! – выглянула из-за его спины Ирма Миллер.
– Где ты ходишь, рыба?! – даже не посмотрел на неё Валентин Холод.
– Я всегда рядом, шеф! 
– Не вижу!!! Пошли кого-нибудь в аптеку за бодягой!
– Есть, шеф! А зачем?
– А как ты будешь его завтра снимать?! – Валентин Холод посмотрел на Феликса Самсонова, которому уже припудрили носик и который поднимался по лестнице, как на казнь. Анин смотрел на него абсолютно плотоядным взглядом, и Валентин Холод понял, что эту картину ему никак не снять без крови.
Ирма Миллер хлопнула хлопушкой, прокричала:
– Сцена пятая, дубль третий!
 Анин пробоксировал с Феликсом Самсоновым без драки и звериного оскала, однако, Валентин Холод заподозрил, что припухлость на лице у Самсонова будет всё-таки заметна, особенно при ближнем ракурсе камеры номер три, и объявил:
– А теперь дубль четыре!
– Кто бы сомневался, – проворчал Анин, вяло соглашаясь со вторым режиссером, хотя то, что делал Феликс Самсонов, ему совершенно не нравилось; Феликс Самсонов абсолютно не перестроился, играл кое-как, плохо маскируя свои жеманные наклонности, подмигивал, защищался, как девчонка, и скалился, демонстрируя бесстрашие в самые неподходящие моменты. 
Валентин Холод угрюмо молчал. Он молчал даже, когда Феликс Самсонов умудрился скрутить и показать Анину дулю. Неужели он ничего не замечает? – дулся Анин, или это я дурак. Потом он плюнул на всё, отыграл всё, что заказал Валентин Холод, и таким образом умыл руки, график съёмки и так безбожно рвался. 
В результате было снято ещё и ещё, и ещё; Анин только злился, и с каждым дублем его движения становились всё угловатее и агрессивнее, и бил он в перчатки Феликса Самсонова всё сильнее и сильнее. Голова Феликса Самсонова моталась, словно воздушный шарик. Эдак он убьёт его, с азартом радовался Валентин Холод, ерзая от нетерпения на стуле, но именно такой нервной сцены он и добивался. Ему нужно было показать, что дружба между Шерлоком Холмсом и доктором Ватсоном возможна только из-за духа соперничества, а не дружбы, как трактовалось в других ремиксах. 
– А что ты хотел? – спросил он в перерыве у тяжело дышащего Анина. 
– Я ничего не хочу! – огрызнулся Анин, пока ещё держа своё мнение при себе. 
– Это же не клип, – с честными-пречестными глазами объяснил Валентин Холод, делая вид, что Анин ничегошеньки не понимает в киноделе. 
– Ясное дело, – радужно оскалился Анин, размазывая пот по лицу.
– За один дубль ничего приличного не снимешь, – долбил его Валентин Холод.
– Я в умате! – отстранился Анин от обсуждений. 
Его успокаивало только одно: при такой игре молодые актёры никогда в жизни его не «подвинут», разве что он ляжет в гроб и освободит им дорогу. 
– Да-а-а… ниппеля… – зевнул Валентин Холод, показывая всем любопытным, что он нисколечко не устал и что всё, что делает – есть абсолютная, непререкаемая истина.
Однако Анин так на него посмотрел, что Валентин Холод сообразил, что на сегодня достаточно. 
Чувствовал себя Анин, однако, после съёмки, как вываленный в дерьме, подозревая, что киносъемочная группа откровенно издевается над доктором Ватсоном. Потом он заподозрил, что Валентин Холод брал не умением, а числом. А почему, Анин мог только догадываться. И был недалёк от истины: Валентину Холоду, ох, как не хотелось в первый съёмочный день поругаться со всеми, с кем только можно поругаться. В результате они отсняли аж двадцать пять дублей без перерыва, и все были выжаты как лимон. Даже выносливый, как джейран, Анин. 
Но Валентин Холод был весёл и даже остроумен. Потом уже в гостинице Анин сообразил, что Валентину Холоду требовался абсолютно уставший от жизни Шерлок Холмс. Не мог сразу сказать, злился Анин, засыпая на мягком плече жены, я бы сыграл смертельно уставшего Холмса с первого раза, надо было только выпить стакан водки. 
 
 
Глава 8
Разбор полётов
 
Все жены одинаковые, в отчаянии понял Анин по утру, шестое чувство у них развито, как у змеи – обоняние. И завёл странный разговор, единственной целью которого было выбить оружие нападения из рук Алисы. Для чего-то же она приехала?
– Начнём с Цубаки?.. – предложил он осторожней минёра. 
Если бы она сказала «да», то тут же попала бы в силки слабости, зависимости и лицемерия, и он начал бы крутить ею, как обычно, со всей серьезностью гебефреника. Но она раскусила его раньше, чем он закончил фразу. 
– С Отрепьева, – пожелала она, переведя на Анина до странности задумчивый взгляд. 
Её чёткий профиль с венчиком рыжих волос картинно вырисовывался на фоне окна. Анин забеспокоился: энтузиазм актрисы у жены пропал напрочь. Да и обмануть её не удалось, хотя секс, был у них не хуже, чем в былые времена, но отношения разваливалось прямо на глазах. 
– Я стал всёпонимающим… но абсолютно бесчувственным… вот… – пожаловался он в надежде, что вызовет ответную реакцию. – Я снова хочу страдать!
Ах, как я хитёр! – решил было он самодовольно, но… судя по виду Алисы, опоздал с признанием месяцев на пять. Ещё больше его озадачило появление на её интимном месте рисунка в виде разноцветной бабочки. Что это значит, Анин спросить не решился, ожидая, что Алиса сама расскажет. Неужто падшую женщину? Анин к своему удивлению не очень расстраиваясь, на него снизошло полнейшее равнодушие, и лишь самолюбие не позволяло толкнуть жену в объятья Базлова.
– Да неужели?! – воскликнула Алиса, целенаправленно сгребая под себя одеяла и оставляя Анина голым. – Не сомневайся, это я тебе обеспечу! – многозначительно пообещала она и подула на свою чёлку, которая взлетела и упала на хмурый лоб. 
Он поймал себя на инстинктивном желании, как можно быстрее ублажать жену, лишь бы она не глядела на него таким страшным взглядом серых глаз, которые в сумерках комнаты превратились в бездонные омуты. Это был рефлекс подкаблучника, который за эти месяцы изрядно поистрепался, но не исчез окончательно и всегда маячил на семейном горизонте. 
– В смысле?.. – запыхтел Анин, притворяясь умеренным идиотом, и уже не хихикал и не кривлялся, как обычно. – А-а-а… в этом?.. – переспросил он, глядя бегающими глазками на угрюмо молчащую жену. 
Сырой воздух гостиницы показался ему холодным, и Анин поспешил одеться. Алиса в бордовой кружевной пижаме, подчёркивающей цвет её кожи и волос, выглядела очень даже соблазнительно. Однако Анин и думать не смел о утренней близости из-за её бешеных глаз.
– А в каком еще? – уточнила она с иронией, не давая ему даже секундной поблажки. 
Она всё больше демонстрировала черты пресыщенной натуры; не потому ли ему нравились не испорченные жизнью девушки, которым можно было до поры до времени морочить голову. 
– Ну… ну… – за ответом он с тоской посмотрел в окно, однако, ничего не обнаружил, кроме Исаакиевского собора в зелёной сетке от голубей. 
– А ты изменился… – прервала его Алиса, когда имеют ввиду душу. – Что произошло?
– Ничего, – спрятал он глаза, не смея врать вслух. 
Он почувствовал, что ему не хватает сердечной боли, той боли, которую он всегда испытывал по отношению к Бельчонку. А ещё он подумал, что женщину нужно любить смолоду, тогда ты будешь доверять ей без оглядки. Наверное, это и есть настоящая любовь, оглянулся он на прошлое, но ничего там не обнаружил, кроме их карикатурно застывших фигур с разинутыми ртами: и понял, что время безвозвратно ушло, превратилось в тонкую, как нить, боль, и великое противоречие пятидесятилетних охватило его: любить ты по-прежнему не можешь – романтика закончилась, а начинать каждый новый роман из-за секса тебе претит гадливость. 
– Я же вижу! – сказала она, тихо, но верно заводясь. 
– Ничего ты не видишь! Видеть нечего! – запротестовал он в отчаянии.
Она ждала объяснений, хотя, как всякая жена, узнала о соперницы самой последней, и потому жало вопроса не достигло цели.
– Герта Воронцова? – сделал удивлённое лицо Анин и подумал, что маска высокомерия у него дырявая, как сито. – Так она же замуж вышла!
Что ж такой день неудачный! – подумал он с тоской и печалью, но ехидства, как во всех в экстренных ситуациях, на лице не менял.
– Давно? – насмешливо спросила Алиса, вздрагивая, словно от укуса овода. 
– Понятия не имею, – слишком быстро для такого обстоятельств ответил он.
 Анин догадался, что о Евгении Таганцевой ей ещё не донесли. 
– У тебя был с ней роман? – спросила Алиса, выбираясь из постели и тоже одеваясь в повседневное. 
Голос её был абсолютно пустым, но именно с него начинались все катастрофы, вспомнил Анин. 
– Окстись! – вскинул он в руки, как богомол, и между делом любуясь голой женой.
Тело её было ещё прекрасным, и Анин быстренько запутался в вожделении, не понимая, кого он больше любит: жену или Таганцеву. Похоже обоих, нашёлся он и, даже вздохнув с кротостью, мысленно воздал хвалу Богу: одновременно любить двоих ему ещё не приходилось. 
– И не подумаю! У тебя был с ней роман! – уверенно сказала Алиса, глядя на него, как палач с топором в руках.
Должно быть, ей так и живописали: ты, мол, ему ещё веришь, а он крутит, как все мужики-подлецы. 
– До! – поднял он палец, кривляясь. – Исключительно, до!
– И ты хочешь сказать, что ты после нашей свадьбы с ней не спал?!
 Анин возмущенно ахнул:
– Конечно, нет! Я так и сказал: «Я женатый! Баста!»
– Она приставала к тебе?!
Видать, кто-то рассказал Бельчонку о повадках Герты Воронцовой, – сообразил Анин.
– Нет, конечно! – ответил твёрдо и непререкаемо. 
– Я тебе не верю! 
– Но почему?! – вскричал он в возмущении. – Почему? –Даже подпрыгнул, чтобы выразить отчаяние. 
– Потому что слишком хорошо тебя знаю! – поведала она с такой убедительностью, что его, как от кислого, перекосило. Он почувствовал, что душе его больно, как бывает больно телу от крепатуры мышц, и в какой-то момент он забылся, ему показалось, что всё это большая, карикатурная шутка с его жизнью, к которой он не имеет никакого отношения. 
– Ты можешь не кривляться?! – упрекнула Алиса его, подыгрывая себе глазами и капризным ртом.
– Могу… – покорно кивнул он, сообразив, что потерял контроль над лицом. 
– Почему ты мне ничего не рассказал?
– Не хотел расстраивать, – кинулся он в примирение. – Ты же не рассказывала мне о своём?.. 
Ему до сих про нравились её тяжелые, материнские веки, напоминающие о том счастливом времени, когда впервые увидел её в театре.
– Это было давно и неправда, – с безразличием парировала Алиса.
Она знала, о чём говорит: и действительно, там был секс без причин, мальчик и девочка нашли игрушку просто ради физиологического интереса, который ни во что не перерос. Но до вымученности отношений к тому времени, когда на горизонте появился Анин, они уже добежали, ибо начали хитрить и страдать, страдать и хитрить. Поэтому я со своим первым рассталась легко и естественно, вспомнила Алиса так, словно это было вчера, и даже не из-за Анина; просто пришло время чего-то другого. И Анин подвернулся вовремя. 
– Ну вот видишь! – всё же укорил Анин, хотя укорять было нечего, не было там любви. 
 Анин легкомысленно надеялся, что пятнадцать лет – это надёжный щит от всяческой ревности, но ошибся. Они всегда ссорились, словно набедокурили вчера, память не различала времени, чувства оставались, как никогда, свежи.
– Я знаю, что ты мне врёшь! – повернулась она к нему твёрдой скулой, там, где у неё за ушком вечно плыли три ласточки. 
Когда-то этот её жест очень нравился ему, и она, зная это, бросала в бой резерв за резервом. 
– Чтобы я сдох! – счёл нужным поклясться он, хотя страшно боялся, что его выдаст чувство вины. 
– Скажи, чтобы я сдохла! – потребовала Алиса, выжидательно глядя на него, мол, как же ты вывернешься на этот раз?
– Чтоб ты сдохла! – скрестил за спиной пальцы Анин.
– Ну ведь снова врёшь?! – заметила она его манёвр. 
– Нет, – показал он ей руки с детской непосредственностью и с надеждой, что этого достаточно к примирению и что можно будет лечь в постель, чтобы закрепить успех. 
Он вдруг понял, глядя на неё, что запас её природного обаяния катастрофически истощается. Ей хватило пятнадцати лет, чтобы всё растранжирить на творческие страдания, мужа и семью. Научить человека прибавляться никто не может, этому не учат. Можно прослушать сотню нобелевских лекция по литературе, прочитать сто тысяч умных книг, отобедать с двумя десятками гениев, но так ничему и не научиться, потому что «не-ви-ди-шь»; это или есть, или этого нет – способности к отращиванию крыльев. Это как повезёт. Мне в повезло, думал Анин с превосходством, не в силах помочь никому, никому на свете, даже любимой жене. 
– Ох-ох-ох… – только и сказала она, ни капли не веря в его искренность.
– Зачем? Зачем мне врать?! – ударился он с головой в патерику, пожимая плечами так, что готов был провалиться сквозь них. 
– Вот я и думаю, зачем? – спросила она саму себя и загадочно посмотрела на Анина. – Зачем я с тобой живу?! – добавила она вдруг. – Может, нам развестись?.. – приступила к полновесной осаде. 
Сердце у Анина в таких случаях билось с перебоями, словно него воткнули иголку. В коленках образовалась минутная слабость. Литавры противно играли отступление по всем позициям; надо было признаться в малом, чтобы не попасться на большем.
– Я не вижу повода! – сказал он так, чтобы отбить у Бельчонка всякую охоту к развитию данной темы, но это уже была агония отношений.
– А я, дура, за тобой бегаю! – воскликнула Алиса, не слушая его. – Говорю детям: «Папа у нас, не такой, как всякие другие кобели!»
И вдруг Анин понял, что жена точно так же страдает из-за уходящей любви, как и он, только не понимает, что всё кончено, давно кончено. Надо было только в этом себе признаться. 
– Ну зачем так, Алиса? – примирительно сказал он и состроил самую честную мину. – Я на одних нервах живу! День ужасный. Феликс Самсонов – полный идиот! Главный – сволочь, – вспомнил он о Милане Арбузове и о том, что не смог с ним договориться насчёт Евгении Таганцевой; – второй режиссёр не умеет снимать, осветители – олухи! Джек Баталона…
– Затем?.. – перебила Алиса, пропустив мимо ушей попытку её разжалобить. – Что я устала от твоих похождений!
– Да не было никаких похождений! – отпирался он с отчаянием прокажённого. – Зачем мне старые тётки? Ты у меня молодая и красивая! – попытался он, как щенок, приласкаться к её руке.
Но Алиса вырвала руку и спрятала за спину. 
– Я-то, дура, мечтала, будет нормальная семья! – воскликнула она голосом совести. – Дети все твои, не принесла, как некоторые в подоле. 
Алиса явно намекала, что большинство молодых актрис к тому времени, когда Алиса вышла замуж за Анина, имели внебрачного ребёнка и жили вторым или третьем гражданским браком, и потому, не чувствуя надёжного тыла, рано или поздно пускаются во все тяжкие. А она не такая. Она совсем другая, она верная и преданная, голая на сайтах не снималась, на странички порножурналов не лезла, с развратными режиссерами не спала. Но если Анин так хочет?..
 Анин не хотел. Намёк был слишком очевиден. За спиной маячил вовсе не мифический Базлов, а ещё сотня другая актёров и режиссёров, готовые воспользоваться ситуацией и подхватить знамя Анина. Поэтому у него не хватило мужества расстаться с Алисой в тот день: пускай я стану подонком, подумал он о Таганцевой, пускай, но я не могу выбросить жену на помойку. Это выше моих сил. 
И в тот день у него появилось стойкое ощущение, что он увернулся от пули. 
– Я еду с тобой в Выборг! – заявила Алиса.
– А как же дети?.. – спросил он с надеждой, что она передумает.
– Дети подождут! – отрезала Алиса. – Семья важнее!
И Анин, чего греха таить, вздохнул с облегчением. В нём сработал рефлекс подкаблучника. 
 
***
На следующий день Валентину Холоду так понравилась благородная синева под глазом Феликса Самсонова, что он упросил Милана Арбузова снять несколько микро эпизодов, в которых Шерлок Холмс неизменно получал по физиономии от различных типов в различных тёмных подворотнях, и тем самым оправдать благородную синеву под глазом Шерлока Холмса, заодно и придав ему ещё одну чёрту характера – драчливость, если не шкодливость, к чему, сам не зная зачем, неизменно клонил Феликс Самсонов.
Если сыграть на его естестве, на природе современного, так сказать, порока, вдохновлялся Валентин Холод, воображая, что знаком с мейнстримом, то мы такого натворим! От этих мыслей вслух у него захватывало дух и долго не отпускало, до тех пор, пока ему не напомнили.
– Валентин Иванович, у нас съёмка на любителя? – спросила вездесущая Ирма Миллер.
– На какого любителя? – встал в оборону Валентин Холод.
– Как у Сокурова – альтернатива? – напористо уточнила Евгения Таганцева, должно быть, имея ввиду непрофессиональную игру Феликса Самсонова.
– Нет, нет, – отрёкся Валентин Холод, – у нас же не андерграунд!!! – и глядел на них затравленно, хотя туго соображал, на что намекает и «хлопушка», и помощник режиссёра по сценарию. 
– То, что вы делаете, нет в сценарии! – в тон им стенал желтушный Харитон Кинебас.
Евгения Таганцева потрясала бумагами:
– Мы такого насочиняем! 
– Ни в одни ворота не влезет! – скромно поддакивала Ирма Миллер.
– Вы ничего не понимаете! – отмахнулся от них, как от мух, Валентин Холод. И заговорил монотонно, как трансе: – Очень талантливый актёр! Очень! Феномен! – имея ввиду Феликса Самсонова. – Его нужно только правильно раскрыть!
Ирма Миллер и Евгения Таганцева переглянулись, а Харитон Кинебас тайком покрутил пальцем у виска. 
 Анин глядел во все глаза и не верил. То, куда призывал Валентин Холод, казало ему дорогой в парадокс, или как в басне про лебедя, рака и щуку – где все тянули в разные стороны. Не было единой концепции даже при наличии у Милана Арбузова его заветной экспликации. В общем, судьба фильма складывалась самотёком, по ходу съёмок, и зависела от настроения Феликса Самсонова и внутреннего видения Валентин Холод, что неизменно отражалось на киногруппе: Феликс Самсонов до крови изгрыз себе костяшки пальцев; коротышка Стас Дурицкий выходил на площадку опухшим от пьянства или, вообще, не выходил, ссылаясь на пяточную шпору и аппендицит; Милан Арбузов вдохновлялся молоденькими актрисами и виски; Харитон Кинебас желтел всё больше, а Джек Баталона, не стесняясь, ронял везде и повсюду использованные пластинки «аддерала». И лишь Валентин Холод делал вид, что всё идёт по некому тайному плану, даже Милан Арбузов его не понимал.
– Тебе снимать, – всё больше мрачнел он и надувал и без того толстые щёки, а потом, вообще, бросил Валентина Холода один на один со съёмочным коллективом и укатил в Санкт-Петербург на очередной чрезвычайный съезд кинематографистов. 
 Анин пришёл в вагончик к Валентину Холоду и решил раскрыть ему глаза на суть вещей:
– В ситкоме он играл вечного неудачника и по привычке в Шерлоке Холмсе выбрал доминирующую чёрту характера героя, попадающего в глупое положение, поэтому его нельзя снимать! Вместо «китель» три раза сказал «пиджак». Странно, что ты не отреагировал. 
Валентин Холод отвернулся к стене и пробормотал: 
– На озвучивании исправим. 
И все последующие дни начинались с наставления Феликса Самсонова на путь истины. 
– Не застревай на одном ощущении! – требовал Валентин Холод. – Не застревай! Что ты, как тормоз?! – шипел он, теряя терпение. – Чему тебя только учили?!
– В жизни так не бывает, – упирался Феликс Самсонов.
– А у нас всё бывает! – заверял его Валентин Холод.
Феликс Самсонов бросал играть, смотрел на него во все глаза, безостановочно ломал шапку, как китайский болванчик, и благодарил за науку. Однако стоило кинокамере «застрекотать», как всё начиналось заново: он отбрыкивался от роли изо всех своих комедиантских сил.
В результате Валентин Холод так перегнул палку, что к середине фильма Феликс Самсонов стал походить на дёргающуюся марионетку. Но Валентину Холоду было мало: он твердил и твердил своё: 
– Старайся, старайся. Я твоей матери обещал! Выгоню к едрёне-фене!
Иногда режиссёр знает больше, чем актёр, но не в данном случае, злился Анин.
Набегами появлялся Парафейник Меркурий Захарович глядел на эту комедию и тихо выговаривал Милану Арбузову:
– Ну что ты делаешь?.. Что ты делаешь?.. Менять надо… менять…
– На экране всё будет смотреться по-другому, – клятвенно заверял его Милан Арбузов и уходил со съёмочной площадки подальше от греха, путаясь в кабелях освещения и грозя издали Валентину Холоду кулаком. 
Открыл глаза Анину желтушный Харитон Кинебас. Должно быть, это было его местью за наплевательское отношение к его сценарию.
– А вы что, ничего не знаете? – спросил крайне удручённый Харитон Кинебас.
– Нет, – простодушно ответил Анин.
– Это ж его внучатый племянник! – разрешил мучения Анина Харитон Кинебас. – Кровь родная!
И только тогда Анин сообразил, что его пригласили в качестве паровоза тащить за собой внучатого племянника Валентина Холода. Это была величайшая тайна Милана Арбузова и гениальный ход Парафейника Меркурия Захаровича, потому что внучатый племянник приходился дальним-дальним родственником, седьмая вода на киселе, Сапелкину Клавдию Юрьевичу. Трепаться об этом не имело смысла, тем более, что Анину платили очень приличные деньги. 
 Анин только заскрипел зубами.
 
***
Джек Баталона ходил по площадке и всем говорил, что государство-де преднамеренно травит народ дрожжевым хлебом, что нет сил терпеть это безобразие и что давно пора его прекратить, а правительство – всенародно расстрелять. Анину надоело его слушать и он сказал Валентину Холоду:
– Скажи придурку, что дрожжи умирают выше тридцати пяти градусов!
– А я при чём?! – взвился Валентин Холод, – Я при чём?!
И Анин понял, что даже Джек Баталона ему не по зубам. 
– Ты же начальник, – напомнил Анин в лучших традиция русского народа. 
– Вот возьми сам и скажи! – пошёл на попятную Валентин Холод. – Лучшего постановщика я всё равно не найду. И вообще, на переправе коней не меняют!
Однако Анин боялся сорваться до мордобития, запирался в своём вагончике и в угрюмом состоянии духа занимался выискиванием блох в рукописях Харитона Кинебаса. 
– Я сотни раз редактировал, – расстраивался Харитон Кинебас, – чувствовал, что что-то не то, а сформулировать не могу, приходите вы и показываете, как. Как?! – Кричал он в страшном волнении. – Почему вы видите, а я нет?! 
– Ну знаете! – скромно опускал глаза Анин. – Взял и увидел. И всё!
Он щадил Харитона Кинебаса, потому что писать хорошие диалоги – это особый талант, не все сценаристы им обладают, не говоря уже о режиссёрах и актёрах. 
– Это, я вас скажу, природный «глаз»! – льстил Харитон Кинебас и подсовывал Анину новую рукопись. – Вы гений во всём, даже в этом, – упавшим голосом твердил Харитон Кинебас, – гений.
– Ах, не надо льстить, – жеманничал Анин. – Не надо! 
На самом деле, он думал о себе как о гении, гений – это один, выживший из миллиона, все остальные канули в Лету.
– А я и не льщу, – искренне расстраивался Харитон Кинебас. – Я всегда говорю правду! Не дотягиваю я ещё в профессии. 
– Всё впереди, – соглашался Анин. – Всё впереди. Какие наши годы. 
Потом снова начинались «странные» съёмки. 
 
***
Так и тянулось всё это, как дурной сон, пока, наконец, третьего дня Валентину Холоду не стукнул сороковник, и съемочная группа ко всеобщему облегчению не загрузилась в ресторан «Русский двор». 
«В погреб, на пороховую бочку», – шутливо намекнул на некие особо тяжкие обстоятельства киносъёмочного процесса Валентин Холод и представим свою будущую жену – Жанну Боровинскую, тёмно-рыжую красавицу, одетую во что-то многослойное, с большим количеством бус, ожерелий и браслетов; Меркурий Захарович сразу же влюбился, вертелся рядом весь вечер, краснел, как помидор, и от волнения тихонько икал, извиняясь: «Пардоньте!» Валентин Холод косился, как пугливый олень, но поделать ничего не мог. 
– Жанна Боровинская! Моя жена! – на всякий случай объявил он во всеуслышание. 
Вид у него был, словно он после долгого воздержания проглотил кол – нервический. Пионерская улыбка не сходила с его страдальческого лица. 
И тут у Анина возникло дурное предчувствие, он понял, что сегодняшняя вечеринка ничем хорошим не кончится. Он даже оглянулся, ища того, кто подсказал ему эту дурацкую мысль, но в кроме картин с айвазовскими пейзажами на стенах, ничего не обнаружил. 
– Мы с тобой договорились? – надменно процедила сквозь зубы Герта Воронцова, проходя под каменный свод бывшей крепостной стены.
Герта Воронцова порой шкодила самым откровенным образом: надевала красные вызывающие лосины, а под них ещё кое-что более скандальное – искусственную вагину – якобы женщина не носит трусиков. В таком виде она дефилировала по Невскому. Мужики валились по обе стороны штабелями, а полицейские отдавали честь и щёлкали коренными зубами. 
Однако на этот раз она почему-то явилась в длинном облегающем платье «тюльпан», чёрного-бордового цвета, с красной розой на плече, и была высокомерна и сногсшибательна в колье из натурального жемчуга, а её ярко-голубые глаза излучали таинственный небесный свет.
– Естественно, – кивнул Анин, испытывая чувство неполноценности. – А о чём? – кинулся валять дурака с тем идиотским откровение раскосых глаз, от которого у Герты Воронцовой сладко заходилось сердце. 
Накрапывал дождь, на Анина зашикали: 
– Проходите, проходите, не задерживайте!
Ресторан был домашним, уютным, как гнездышко, с двумя крохотными залами и «итальянским» оркестром. Валентин Холод снял тот, что смотрел на залив и Выборгский замок на острове. 
 Анин прижался к стене, пропуская Герту Воронцову вперёд и якобы ожидая Алису Белкину, но на самом деле, тайком высматривая Евгению Таганцеву, к которой не мог приблизиться в течение трёх недель. 
– Придурок… – с угрозой изрекла Герта Воронцова, глядя в стену поверх его головы. – Сейчас придёт мой муж…
Лицо её, с гордо задранным подбородком, наполнилось значительностью жёлчной стервозы. Как я не разглядел? – удивился Анин, прежде чем среагировать:
– А кто у нас муж? – спросил он так, чтобы не слышала Алиса. Коротышка Стас Дурицкий в ужасном синем пиджаке галантно поддерживал её под руку на мокрых ступенях. 
– Колдун! – надменно обронила Герта Воронцова, не забыв принять самую вызывающую позу: опереться на левую ногу, правую – отвести в сторону, а потом – развернуться в сторону зала. 
– Надеюсь, ты меня представишь с лучшей стороны? – хихикнул Анин вдогонку.
Ему не хотелось воевать ни с кем, сегодня он был миролюбив, как никогда. 
– Скотина! – Герта Воронцова поплыла так, будто Анина не существовало.
Мимо, в брендовых туфлях от «донна», продефилировала Алиса и тоже с презрением посмотрела сверху вниз на Анина за то, что он позволял коротышке Дурицкому волочиться за ней. Она никогда не надевала высокую обувь, щадя самолюбие мужа, а на этот раз надела, мстя за все его мнимые и настоящие измены. 
 Анин понял, что у жены началась молчаливая истерика, и обречённо поплёлся следом мимо оркестра, мимо вожделенного бара, голенастой официантки в бикини и ещё одной женщины в майке, с низкой грудью. 
– Это не то, что ты думаешь, – на правах мужа оттеснил он вмиг поглупевшего Стаса Дурицкого и понял, что страшно устал от сцен ревности, но именно такая жизнь ему и нужна. 
– Я ничего не думаю, – зло поведала она ему, – я тебя презираю! 
Обескураженный Анин плюхнулся на ближайший стул. Впору было пойти завалиться в бар и продегустировать местное пойло. Тут же с противоположной стороны возникла Евгения Таганцева, всё поняла и с ненавистью впилась взглядом в Алису. Джек Баталона решил, что настал его звездный час и сделал комплимент Таганцевой насчёт качества её кожи, а потом, приободренный её угрюмым молчанием, взялся за её локоток, однако, едва не упал со стула, потому что Евгения Таганцева зашипела, как кошка, показав разом все свои коготки. 
Кроме того, что Джек Баталона был ловеласом, он слыл ещё и жертвой московских олимпийских игр восьмидесятого года и должен был родиться классическим негром, а родился типичным среднестатистическим русичем с белыми курчавыми волосами, раскосыми серыми глазами и с тамбовским курносым носом. С тех пор у него развился комплекс неполноценности: натуральные негры его не признавали, а белые русские им – пренебрегали.
Папа, сделав своё чёрное дело, укатил в далёкую Африку, бросив беременную мать Джека Баталона, которая, естественно, ещё не знала, что беременна. Мать же оказалась кукушкой и через девять месяцев, не долго думая, спихнула Джека Баталона в суздальский дом малютки. Не потому ли Джек Баталона всю жизнь испытывал комплекс неполноценности ещё и ко всему казённому, официозному и бюрократическому, ностальгируя по чёрной родине, которую никогда не видел, но переезжать на ПМЖ не собирался, предпочитая стенать, роптать и плакаться. Позиция больно удобная – обиженный судьбой афро-русский. Женщины, жалеющие его, правда, не шибко вникали в философию страдальца. Государство, которое он с упоением хаял, дало ему, между прочим, квартиру, образование и работу в киноиндустрии. 
– А зачем ты сделала тату? – спросил Анин с тем фирменным смешком, который давно бесил Алису.
– Тебе какое дела?! – вспыхнула она.
И Анин понял, как она постарела за эти полгода. Лицо у неё начало разваливаться на элементы: глаза отдельно, губы отдельно, нос отдельно. 
– Ну, всё-таки я ещё твой муж, – напомнил Анин, кисло улыбаясь Герте Воронцовой, которая, не таясь, прислушивалась к их зубодробительному разговору. 
– Я на пути к свободе! – так же громко заявила Алиса. Сидящие рядом с интересом посмотрели на неё. – Отныне я бабочка, – ядовито улыбаясь, объяснила им Алиса. 
– У меня тоже такое было, – затараторила актриса из массовки, боясь, что её не будут слушать, – когда я третий раз разводилась с мужем!
Её пригласили за неплохие деньги лишь для того, чтобы она спала с Джеком Баталона и купировала его половые болячки. 
– Спроси меня, что страшнее всего? – ехидно попросила Алиса.
– Зачем? – не понял подвоха Анин.
Инстинкт самосохранения в отношении жены у него отсутствовал напрочь. 
– Ну, спроси просто так! – потребовала Алиса, злобно глядя на него. 
– Ну, ладно… Что страшнее всего?..
– Страшнее всего связаться с дураком!
– Почему? – поник Анин.
Он почувствовал себя глупцом, вляпавшемся в дерьмо. 
– Потому что не сразу видно! – выпалила Алиса.
 Анин отпрянул, налили себе полный фужер водки, назло всему белому свету выпил, даже не крякнув. Ему сделалось одиноко, как аквалангисту на чёрноморском дне. 
Алиса наклонилась к нему с приятной улыбкой и ядовито прошипела в ухо:
– Только это и умеешь…
 Анин нервно дёрнул щекой. Герта Воронцова, вскинув голову, радостно засмеялась. Евгения Таганцева, ненавидя её, стрельнула глазами и нервно закурила, хотя, на самом деле, не курила. Одна Ирма Миллер, которая ничего не понимала в любовной раскладе, посочувствовала со всей нерастраченной мягкостью южанки:
– Чур я с вами!.. – и потянулась якобы за бокалом, однако, по пути прижимаясь к Анину правой грудью. 
О неё тонко пахло одиночеством и кошачьими духами. Анина качнуло навстречу:
– Чур! – храбро согласился он, опасливо косясь на жену, как на смерть с косой. 
Он с трудом абстрагировался от мысли, что за спиной жены маячит Базлов. А ещё другом назывался, кривился в душе Анин. 
Глаза у Алисы сделались испепеляющими, как у японского божка смерти.
– Ай момент! – Ирма Миллер поняла, что Анин не в ладах с самими собой. – На брудершафт! – смело выкрикнула она, не обращая ни на кого внимания, хотя на них уже пялились, в предвкушении скандал. То, что Анин сегодня что-нибудь учудит, никто не сомневался. Вопрос лишь времени. 
 Анин поднялся, как большая механическая кукла, чувствуя, как каждое движение даётся ему с большим трудом, налил, и понял, что опьянел раньше времени.
Они выпили и поцеловались, причём её язык совершил короткий экскурс во рту Анин, а глаза на какой-то момент стали желанными. И Анин почувствовал, что возбудился. Должно быть, то же самое ощутила Ирма Миллер, потому что покраснела и воскликнула не без пыла: 
– Теперь мы друзья! – и прижалось мягкой грудью чуть больше, чем надо в таких случаях, передав Анину весь свой нерастраченный позитив одинокой женщины. 
И Анину, действительно, полегчало. Пропади оно всё пропадом, мрачно подумал он о своей личной собачьей жизни. 
Алиса сидела с каменным лицом, делая вид, что ей всё безразлично и что Анин может целоваться хоть каждый день с кем попало и когда попало. 
Только после этого, как будто включили фонограмму застолья: все ожили и заговорили, делая вид, что ничего предосудительного не произошло, мало ли какие конфузы случаются в группе; вспомнили, кто виновник торжества, выпили и понесли подарки, потом ещё раз выпили и ещё раз понесли, и Валентин Холод расцвёл и лишний раз поглядывал на свою будущую жену, мол, какой я молодец и все меня любят, и стану я никак не меньше Эмира Кустурицы, Ингмара Бергмана или даже Алексея Балабанова!
Муж Герты Воронцовой опоздал. Явился в великолепном белом костюме, с огромным букетом чайных роз и с кожаным чемоданчиком, в глубине которого тикали часы в платиновом корпусе и с титановым браслетом аж за миллион триста пятьдесят тысяч рублей, да не простые, а с дарственной надписью от четы Евдокимовых, то бишь от Симона Арсеньевича и Герты в девичестве Воронцовой. 
Всю эту сцену и момент, когда Валентин Холод потерял дар речи и пару минут, как его любимая рыба, хватал воздух ртом, а затем, косноязычно держал встречную речь, Анин почему-то пропустил. Он вообще, страшно удивился обнаружив напротив себя Симона Арсеньевича, которого знал по работам в театре Вахтангова. Симон Арсеньевич имел вид рассеянный, и, казалось, не узнал Анина. Герта Воронцова, напротив, была возбуждена, что-то энергично втолковывала мужу и даже трижды не без раздражения потыкала ногтём с кровавым маникюром в сторону Анина, мол, сделай что-нибудь! Хотя в очи ему плюнь, что ли?! Муж ты, или не муж!!!
Симон Арсеньевич величественно кивнул и снова погрузился в свою созерцательность. Пил он, нисколько не стесняясь, минеральную воду. Анина почему-то разозлил не только этот факт, но и отстраненность Симона Арсеньевича, его богатая шевелюра и дорогой костюм «лардини». Точно такой же носил Сапелкин Клавдий Юрьевич, только кофейного цвета. А Сапелкин был идеальным врагом. 
Ещё три рюмки, думал Анин, только три, и свалю, иначе напьюсь.
Алиса периодически толкала Анина под рёбра: 
– Закусывай! Закусывай!
И Анин понял, что вечер удастся. Оркестр, словно дразня, наигрывал старый, душевный «чардаш» Витторио Монти: возьмёт несколько аккордов, словно заманивая скрипкой, и «уходит», размывая в декадентство, «под тубу и кларнет». Анин хотел пойти и заявить протест, но рядом вместо Ирмы Миллер, как приведение, возник подвыпивший Харитон Кинебас с величайшей творческой неудовлетворённостью на лице.
– Я с вами абсолютно не согласен! – заявил он бойко, перекрикивая музыку. 
– В чём именно? – наклонился к нему Анин.
Это был их старый разговор о причудах любви к искусству. 
– Надо руководствоваться исключительно сценарием! – в который раз сокровенно поведал Харитон Кинебас, словно сценарий – это святая корова и её нельзя доить. 
– А-а-а… вы об этом… – Анин облокотился на стол с третьей попытки и с тем выражением скептического интересом, который обязательно сопровождался язвительным замечанием, посмотрел на сценариста. Он ему нравился всё больше и больше, потому что не уступал Валентину Холоду, хотя уже порядком поднадоел нытьём и однообразием манер общения. 
Жена зашипела, как сковородка:
– Пей минералку, пей! 
Она не могла простить ему по градации: равнодушия, Цубаки и Отрепьева. Причём, она это видела ещё с первого дня их знакомства, но пренебрегла чувством самосохранения и теперь расплачивалась за наивность. 
– Вы считаете, что это справедливо? – испугался Харитон Кинебас, глядя, как показалось ему, на вмиг окаменевшее лицо Анина.
Эко, тебя зашугали, снисходительно думал Анин, припоминая все гнусности, которые произошли лично с ним в киношном мире.
– Мне нет никакого дела до справедливости, – подло выложил он, демонстративно отодвигаясь от плюющейся ядом Алисы. – Кино-то всё равно снимается!
Последний аргумент был из области волюнтаризма вопреки логическим умозаключениям Харитона Кинебаса, который тоже был романтиком, однако, по циничности суждений уступал Анину лет на двадцать. 
– Но другое! – не согласился наивный Харитон Кинебас.
– А кого это волнует? – тонко напомнил правила игры Анин.
Харитон Кинебас обескуражено замолчал, обдумывая проблему выбора и полагая, что Анин относится к тому редкому нервическо-умному типу актёров, которые, как и он, мучаются в жизни всепониманием, и оттого безумны и несчастны.
– Вы правы! – и перенёс проблему на себя. – Я никому не нужен!
– Ха! – в стиле молодёжного жаргона воскликнул Анин.
Его раздражала разнонаправленность суждений Харитона Кинебаса, которые говорили о том, что Харитон Кинебас не прижился в киношном мире и вряд ли приживётся со своей чувственностью и маниакальной тягой к справедливости. 
– Вы… – приблизился Харитон Кинебас к Анину с сумасшедшими глазами, – единственный, кто отваживается здесь говорить правду. Я завтра уезжаю!
– Зачем? – насмешливо спросил Анин.
– Как «зачем»? – спешил оправдаться Харитон Кинебас, думая, что Анин шутит. – Как «зачем»?!
Его возмутило то, что Анин не хочет его понять. 
– Сядете в вагон, и, пиши, пропало, – пространно объяснил Анин с абсолютно серьёзной физиономией, решая, выпить ли ему ещё назло всем водки, или же перейти на кисло-розо-сопливое в хрустальном фужере, который подсунула ему Алиса.
– Почему? – не понял Харитон Кинебас, выказывая все признаки профнепригодности.
– Вся эта комедия со съёмкой, – сухо объяснил Анин, полагая, что они не то чтобы друзья, а скорее, товарищи по несчастью. 
– Точно! – громко хлопнул себя по лбу Харитон Кинебас, как будто у него моментально открылись глаза на истинную картину происходящего. 
Он уже раз десять ссорился и столько же раз мирился с Валентином Холодом, однако, это ни к чему не приводило, то есть Валентин Холод с упёртостью, достойной лучшего применения, гнул своё, а Харитон Кинебас страдал. 
– Понял меня?
– Понял! – с просветлённым взором согласился Харитон Кинебас.
– Ну?.. – потребовал уточнения Анин, чтобы закрепить урок мужества. 
– Роман напишу! – вдохновился Харитон Кинебас.
– Только не тяни, как девчонка! – насмешливо сказала Анин.
– Спасибо… – задохнулся от восторга Харитон Кинебас. – Вы гений!
– Да бросьте! – фыркнул Анин, не признавая даже факта своего существования, и посмотрел направо, чтобы увидеть реакцию жены.
Алиса была чернее ночи. Она, вообще, последнее время ставила неординарность Анин под большое сомнение и явно давала понять, что это всё глупые выдумки толпы и таких полоумных, как Харитон Кинебас.
– В табеле о рангах ты нуль, – напомнила она ему тихо. 
Это неправда, хотел возразить Анин, но промолчал. 
– Выпьем?! – ничего не замечая орал Харитон Кинебас и опрокинул дешёвый портвейн, который тайком притащил Феликс Самсонов. По столу расплылось больше красное пятно. 
Они выпили, и Анину совсем захорошело. Внезапно ему позвонили. Анин воздал хвалу богу, что появился повод покинуть развесёлое общество, и поднялся. 
– Ты куда?! – тревожно спросила Алиса.
 Анин оглянулся, взгляд у неё, несмотря на гордый вид, был затравленным. 
– Выйду освежусь, – мотнул Анин тяжёлой головой и, подвинув стул с противным скрежетом, вышел на воздух. Оркестр с его приманкой «чардаш» остался позади. Дождь кончился, и над Выборгским заливом засияла светлая летняя ночь. Вишнёвое солнце таращилось из-за крыш. 
С минуту Анин боролся с чудовищной тошнотой. Затем перегнулся через перила и освободил желудок. Наступило облегчение. Потом, вытирая рот, он сказал сухо:
– Слушаю.
– Не хочешь со мной знаться, не надо! Плевать! Я сейчас тебе скажу такую новость. Только пообещай, что тут же её забудешь?!
– Обещаю, – с третьей попытки произнёс Анин, думая совсем о другом, о том, что, кажется, поменял свою большую, единственную в мире, самую последнюю любовь на бесконечные домашние дрязги, не понимая, почему так вышло, и зачем, вообще, нужна ему семья, но ни к какому выводу прийти не мог, не получалось у его, не сходилось, не затачивало под его желания.
– Точно?!
– Ха! – в своей величественной манере ответил Анин. – Точнее не бывает, говори быстрее.
Его снова начало тошнить, он перегнулся через перила и несколько секунд ничего не слышал, кроме собственных стенаний. А потом: 
– Сапелкин при смерти! – кричал в трубку Базлов, должно быть, полагая, что этим заденет Анина за живое. 
– Сапелкин?! – брезгливо удивился Анин, потому что в его представлении этот крепкий, высокий старик должен был всех пережить и умереть где-нибудь в конце этого века, будучи двухвековым старцем. 
– Не-е-е… не может быть! – не поверил он.
А потом вспомнил пророчество Виктора Коровина, сопоставил неадекватное поведение Парафейника в забегаловке в Кунцево и всё понял. Парафейник боялся Сапелкина пуще смерти. А Сапелкин не мог упустить такой жирный кусок, как многосерийный доктор Ватсон. Условия же договора мне не известны, подумал Анин, полагая, что они кабальные, хуже некуда, и что Парафейника обвели вокруг пальца.
– Может. Ещё как может! – снова заорал Базлов. – У него саркома!
– Ну что ж… спасибо… – отозвался Анин.
Новость его почему-то не обрадовала. Вернее, он не знал, как к ней отнестись и что она с собой принесёт? Понятно, что освобождение от пут и падение власти сапелкинской своры, хотя принципиально это ничего не меняло. Явится другая. Промежуток между сменой власти и будет золотой эрой в кинематографе, понял он. 
 Анин оглянулся на ярко освещенные окна. Сидящие в зале ещё не подозревали, о том, что их жизнь скоро изменится и что кто-то из них станет безработным, а кто-то взлетит до небес. Но обедню решил не портить. Завтра, мстительно подумал он, завтра, когда опохмеляться будете, господа, когда всё покатился в тартарары и когда я восстану из пепла. И поплёлся в туалет, столкнувшись по пути с Ирмой Миллер. Причём у него возникло стойкое чувство, что она его преследовала. 
Не нравишься ты мне, подумал он, не люблю я светлоглазых, и нос тебя мягкий, картошкой, и губы тонкие.
– Он предлагает мне сниматься голой! – пожаловалась Ирма Миллер, призывно скользнув по лицу Анна своими изумлёнными глазами.
– Кто? – равнодушно отозвался Анин, стараясь юркнуть мимо, ибо не знал, как вести себя с ней.
– Кто? Кто?! Негр наш, Джек Баталона! – возмутилась она, упирая руки в боки. 
Он неё снова тонко пахнуло кошачьими духами, которые не смог перебить даже алкоголь. 
– Соглашайся, – в диаметрально противоположном тоне посоветовал Анин, – соглашайся, – и нырнул в туалетную комнату. 
– Вы прям такое скажете… – сунула она нос. – А мне стыдно… Я люблю Веныча…
 Анин с удовольствием плескался под краном. В голове крутилась новость о Сапелкине. Если это правда, то я живу без оглядки, радовался, как ребёнок, Анин. Ура!
– Кого?
– Моего старого, любимого донского кота…
– Бу-бу-бу… – удивился Анин. 
Женский ответ, как всегда, обескуражил; логика у них другая, снисходительно думал он. 
– Что-о?.. – переспросила она, вздрагивая нервно, как от холодного душа. 
Лицо её стало простым-простым, и Анин едва не прослезился от её кубанской наивности. 
– Деньги обещал?.. – скорчил под краном самую гнусную морду. 
– Обещал… – вздохнула она тяжко. 
– Ну и чего?.. – с лёгкостью в голосе огорошил он её. – У нас все между съёмками подрабатывают. 
– Так что… соглашаться?.. – спросила она простодушно, всё ещё не веря своим ушам. 
– Дело хозяйское, – выпрямился он. Вода капала на одежду и стекала за воротник. – Только контракт подпиши.
– Обманет?! – не поверила она, полагая, что всё столичное, включая Джека Баталона, высшей пробы, клейма ставить некуда. 
– Попытается, – безобразнейшим образом подмигнул он ей.
– Спасибо вам, Павел Владимирович! Я думала, что вы сноб, а вы настоящий мужик! – Она вдруг ойкнула, словно её ткнули вилами, и исчезла. 
 Анин увидел сногсшибательную Герту Воронцову со свирепым лицом и понял, что предзнаменование сбылось. 
– Ах, вот ты где! – воскликнула она самым решительным тоном и вдруг, как показалось ему, потеряла контроль над собой, то бишь пала в коленно-локтевую позу, доползла и со вздохом облегчения: «Как я тебя жажду!» без всякого лубриканта принялась сдирать с Анина брюки. Анин, который в первые секунды растерялся и дал ей возможность частично осуществить свой замысел, рефлекторно дёрнулся и стал отступать в стиле движения тореадора, пока не угодил в ловушку между раковинами.
– Ты что спятила?! – зло зашипел он, как сто двадцать пять котов вместе взятых, – а вдруг кто войдёт?! 
Мысль о том, что их застанут в недвусмысленной положении, и что это будет, конечно, именно Алиса, показалась ему не то чтобы полнейшей катастрофой, а апокалипсисом всей его безалаберной жизни. И он, не без жизненно-влажных потерь, почти вышел из клинча. 
– Плевать! – подняла Герта Воронцова безумные глаза и плотоядно облизнулась, размазывая по лицу губную помаду. 
Из залов ресторана доносились пьяные голоса. Анина инстинктивно напрягся, потому что кто-то уже заглянул в туалетную комнату, ему показалось, что – Ирма Миллер со своим мягким носом-картошкой.
– Сумасшедшая! – кричал Анин потолку с галогенновыми светильниками, не в силах расцепить её руки. 
Он, конечно, мог всё и вся разворотить, но боялся, что Герта Воронцова начнёт скандалить и сбежится весь ресторан. Однако Герта Воронцова, получив своё, как ни странно, деловито, а главное, со спокойным лицом поднялась, одёрнула шикарное платье, и, глядя в зеркало, стала приводить себя в порядок, не забыв о красной розе на загорелом плече.
Только сейчас Анин понял значение фразы «роковая женщина». 
В это момент в туалет и влетел, словно уносил ноги от чертей, Милан Арбузов. Он сразу всё сообразил, глянув на подтягивающего брюки Анина и слегка помятую Герту Воронцову.
– Привет честно компании! – воскликнул недвусмысленно, мол, жизни без греха не бывает, все мы одним миром мазаны. И ехидная улыбочка скользнула по его губам. 
– Привет! – беспечно отозвалась сногсшибательная Герта Воронцова, подкрашивая губы и взбивая волосы. 
Милан Арбузов хихикнул и подался в кабинку, косясь, как на голых.
– Ну, я пошла, дорогой, – сказала Герта Воронцова нарочито громко, – возвращайся, тебя там ждут! – И поплыла мимо, виляя бёдрами. 
 Анин подумал, что мир сошёл с ума. При всей обыденности, произошедшее показалось ему безумием, как может быть безумным весь этот мир, в котором всё шиворот навыворот. 
– Счастливчик! – цинично сказал Милан Арбузов, появившись из кабинки и мотнув головой вслед Герте Воронцовой. – Такая женщина!
– Не понял?.. – Анин свирепо посмотрел на него в зеркало. – Какое твоё собачье дело?!
Он хотел добавить, что Герта Воронцова замужем, а это святое, но в данной, конкретной ситуации объяснять то, что подразумевалось порядочными людьми, было глупее глупого. 
– Сапелкину-то твоему конец! – не стушевался Милан Арбузов, хотя, конечно, слышал, что Анин бывает не в меру горяч и что кулаки у него железные. 
И Анин понял, что он всё знает. 
– И любовнице твоей тоже! – неожиданно добавил Милан Арбузов, отступив на всякий случай к двери. 
Это была месть за талант Анина: все знали об их отношениях и помалкивали, потому что завтра тебе пофартит с любовной интрижкой и ты тоже можешь попасть в подобное щекотливое положение; и кто после этого выиграет? Никто. Люди перестанут сниматься, площадки опустеют, кино придёт конец. Армагеддон! 
– Ещё раз не понял?! – развернулся к нему Анин.
Не надо было ему уступать со Львовом, подумал он, дрянной городишко, надо было правду говорить. 
– А кто её сюда шпионить пристроил? – уже не скрывая восторга, приплясывал Милан Арбузов, решив, что в плане болезни Сапелкина хватит тушеваться даже перед грозным Аниным и что пришла пора называть вещи своими именами: Анин тоже дружок Сапелкина!
Может, он спешит выговориться перед тем, как я сломаю ему нос, решил Анин, испытав секундную слабость. Желание убить человека завладело им. 
– Твоя Таганцева жила с ним! Долго-долго! – насмешливо выпалил Милан Арбузов, шевеля своими «карандашными» усами, как таракан. 
– Скотина! – Анин схватил его за кадык. 
Пальцы скользнули, адамово яблоко хрустнуло. Милан Арбузов скривился. В глазах у него промелькнуло сожаление. И Анину снова показалось, что кто-то возник и пропал в дверной щёлочке. Но сейчас было не до Ирмы Миллер. Под ногами жалобно хрустели железные очки Милана Арбузова.
– А-а-а… а-а-а… – хрипел Милан Арбузов, словно двухтактный двигатель, но обороты не сбавлял, – при всей его аморфности Милан Арбузов оказался сильным, как душевнобольной. – А ты что, не знал?.. – выпучив глаза, скосился на Анина, как человек, которого собрались препарировать заживо.
Заморочили мне голову своим колбасным заводом, нервозно подумал Анин, золотыми рудниками. Под пальцами у него выступила сукровица, и он сообразил, что Милан Арбузов отыгрывается за все унижения и страхи перед Сапелкиным, который заставил взять в группу Таганцеву, перед Парафейником, которому выдвинули непосильные условия, за несносного Валентина Холода, который никого не слушал и считал себя гением, за все эти кривые съёмки, которые попахивали катастрофой мироздания. 
– Нет! – оттолкнул его Анин.
– Он даже умудрился простить кредиторам свои долги! Об этом каждая собака судачит! – не поморщившись, вправил себе на место кадык Милан Арбузов. И вдруг посочувствовал Анину: – Не ты первый, не ты последний. Весь киношный мир на блядстве держится! – С сочувствием хохотнув, выскочил так, словно ему дали пинка.
 Анину стало гадко и одновременно ударило в голову, он бросился следом: «Стой, гад!» и настиг режиссёра-постановщика уже в зале, повалил его и с таким ожесточением, а главное, с удовольствием заехал ему раз-другой в толстую, самонадеянную физиономию, стараясь вбить её в пол, что испытал при этом полнейшее физическое наслаждение. Каждый раз затылок Милана Арбузова с громким стуком бился о дубовую ножку стола. 
Под женские вопли их растащили, поставили тяжело дышащих напротив друг друга. Милан Арбузов, качаясь в чужих руках, подслеповато таращился на Анина ничего не выражающими глазами; и в наступившей тишине Валентин Холод с удивлением произнёс:
– Да-а-а… ниппеля… вот это рыба…
И глядя на их восторженные лица, Анин понял, что они наконец-то дождались своего и что всё-всё знают, что доброхоты уже донесли и что группа только и жаждала разрядки даже не в этой драке, а всего киносъемочного процесса, назревшего, как фурункул, который грозился лопнуть при первом удобном случае. 
Из разбитого носа Милана Арбузова лилась чёрная, как у хряка, кровь. Подбородок у него дрожал, а усики «карандаш» были разорваны в клочья, и было ясно, что они не настоящие, а пастижные, приклеенные сандарачным лаком. 
Но главное заключалось не в этом, а абсолютно в другом: все только и смотрели на Алису, ждали её реакции и сочувствовали Алисе, а не гадкому и скандальному Анину, который хоть и любил горькую правду, но страшно не любил отвечать за неё.
– У тебя на гульфике губная помада, – только-то и сказала Алиса.
У неё были глаза в себе – такие, которые бывают только у любящих жён. С вероятностью пятисот миллионов к одному это имело отношение только к Анину. И он всё понял, словно случилось прозрение: женщин много не бывает, бывает – одна единственная. 
Затем Алиса поднялась, швырнула салфетку в тарелку с рыбой и стремительно вышла, сделав то лишнее движение лодыжкой, которое когда-то так восхищало Анина. 
И он понял, что развивался и жил, оказывается, не благодаря, а вопреки. Для этого и нужна была ему жена, чтобы подвинуться в профессии. А ведь я скотина, самодовольно подумал он, большущая скотина. 
 
***
– А вода-то холодная! – сказал кто-то хорошо поставленным голосом. 
Наступило молчание. Анин понял: чье-то большой лицо, маячащее сверху, с интересом разглядывает его. 
Вода, действительно, была холодной. Мрачные водоросли, похожие на волосы, колыхались в ней. Анин представил, что его тело будет колыхаться точно так же, и его передёрнуло. Спасло богато воображение. Да и сам-то он до конца не был уверен, что утопится. Охладить пыл – это да! Это можно! Но хлебать воду сегодня было не его выбором. 
Большой человек протянул руку. Анин взобрался на набережную и узнал Симона Арсеньевича. 
Мысль о том, что ему сейчас, кажется, заедут в челюсть, позабавила его. 
– Спасибо, – пробормотал Анин, отворачиваясь, ему сделалось стыдно: взрослый дядя, как нервный прыщ, полез топиться.
В туфлях хлюпало, брюки тоже намокли, на душе кошки скребли. Хотелось водки и холодца с чесноком. Но ни водки, ни холодца, естественно, не было, а была чёрная мостовая, мёрзлый ветер с Балтики и холодное северное солнце. 
– Не за что, – с безразличным видом отозвался Симон Арсеньевич, поглядев на едва голубеющее небо. – Я помню вас по работе «Письма саундтрековского человека». 
Его нижняя губа абсолютно не шевелилась, и Анин вспомнил, что в театре Вахтангова усиленно практиковали английскую манеру разговора: с неподвижной нижней губой. Английская манера производил на зрителей шокирующее впечатление, и Валерий Жердев всячески поощрял этот приём, а у Симона Арсеньевича он даже стал привычкой в обыденной жизни. 
– Я ушёл, – вспомнил Анин о скандале с режиссёром Валерием Жердевым. – Это было ещё до вашего английского проекта. 
Жердев хотел драмы, Анин – комедии. Получались качели в виде трагедийно-насмешливая смеси высокого и низменного, которую Жердев почему-то не переваривал, впадая в неистовство. Два раза его вынимали из петли, на третий – Анина попросили уйти с миром. И то, Жердев почему-то бегал за ним по всей Москве и слёзно, на коленях, с воплями и стенаниями просил вернуться «на роль». Но Анин экспериментировать уже не желал. На этой почве Валерий Жердев начал заговариваться и подвинулся с английской манерой дикции, хотя его предупреждали о провале затеи, но, как видно, ошибаются не одни продюсеры. 
– Да, да, я знаю, – сказал Симон Арсеньевич. – Сцена Елены и Булгакова слишком хороша для простой случайности. Вместо вас потом играл Егор Лыткин. Но… 
– Хуже! – обрадовался Анин, не распространяясь о подробностях, хотя уловил в голосе Симона Арсеньевича два мнения: первое, как тонкий намёк на несостоятельность Ильфа и Петрова, второе, как гениальность и неоспоримость предсмертного Булгакова. Приходилось выбирать. Анин предпочёл второе. Не будет же Симон Арсеньевич хамить в такой ситуации?
Естественно, были причины к критике: так испоганить образ Михаила Булгакова мог только абсолютный бездарь. Недаром пьеса не дожила и до половины сезона. 
– Вне всякого сомнения, – тут же согласился Симон Арсеньевич. – Ему не хватило вашей энергии, но он и не претендовал на исключительность.
Этим Симон Арсеньевич признавал первородство по цеху и талант Анина.
– Миром правят серости.
– Ну да, их же больше, – согласился Симон Арсеньевич.
– Хорошее было время, – почти ностальгически вспомнил Анин, хотя не любил себя в театре; просто ему было приятно, что его помнят в Вахтангове. 
– А мне не везло, – сокрушённо пожаловался Симон Арсеньевич после паузы.
– Вам?! – вырвалось у Анина, потому что Симон Арсеньевич относился к московским мальчикам и карт-бланш успеха ему был положен от рождения, к тому же Симон Арсеньевич всегда был в фаворе и у Валерия Жердева, и у подавляющего большинства кинопродюсеров, его приглашали на роли монументальных героев и интеллектуальных злодеев. А ещё он играл Кутузова и Тургенева. 
– Я должен вас убить!
Наконец-то в его неподвижных, как верхняя губа, глазах, мелькнули какие-то чувства.
– Убить?! – опешил Анин, хотя можно было догадаться, откуда дует ветер. – А… ну да, – покорно согласился он и чуть ли не подставил шею. 
– Как рогоносец! – безжалостно по отношению к самому себе добавил Симон Арсеньевич; и тень скорби легла на его лицо. 
– Зачем вы тогда меня вытащили? – прошепелявил Анин.
– Из жалости, естественно… – Симон Арсеньевич посмотрел свысока. – Вы не представляете, как ужасно смотрелись там… – он показал вниз.
С минуту они пялились на тёмную воду, пахнущую балтийской колюшкой. Из-за крыши Выборгского замка робко выглянуло солнце и осветило белые мачты яхт. Небо стало ярче, почти ялтинским и напомнило им о блестящей гальке, красивых женщинах и холодном пиве. 
– Да не люблю я вашу жену! – стал вдруг оправдываться Анин. – Да, мы встречались одно время, но теперь… – Анин вдруг покраснел: врать не имело смысла, Симон Арсеньевич и так всё понимал. 
Хорошо, хоть не молчит, потому что когда человек молчит, хуже некуда. 
– А мне по балюстраде! – вдруг усомнился Симон Арсеньевич, и ирония в его голосе прозвучала отдельной нотой. 
– Чтоб я сдох! – с величайшей честностью покаялся Анин. 
Он даже хотел рассказать о Евгении Таганцевой, о его любви к ней, но вовремя прикусил язык, хотя, наверное, Симон Арсеньевич был уже в курсе последних сплетен. 
Симон Арсеньевич выдержал сценическую паузу, изучающе посмотрел на Анина и всё тем же хорошо поставленным голосом сказал, двигая лишь верхней губой:
– Опять врёте! Ну, как ты можешь безостановочно врать! 
И Анин понял, что Герта Воронцова накрутила Симону Арсеньевичу хвост так, что он заговорил её языком. 
– Ничего я не вру! – отвернулся Анин, делая столько замысловатый кульбит глазами, лицом и голосом, что даже такой искушённый человек, как Симон Арсеньевич, не поймал бы Анина на лжи, особенно в свете нынешнего скандала.
Играть правду было несложно, сложнее было убедить в этом Симона Арсеньевич.
– Будем надеяться, – вдруг расчувствовался Симон Арсеньевич и едва не полез обниматься, сказалась всё-таки старая актёрская закваска разбирать эмоции на составляющие. 
 Анин же чуть не прокололся, хорошо, что Симон Арсеньевич не смотрел ему в глаза. 
– Честное пионерское! – сглотнул слюну Анин, чтобы выгадать ещё больше форы. 
В глазах у него загорелся тот приблатнённый огонёк интереса, который всегда предшествовал драке.
– Да… – тяжело вздохнул Симон Арсеньевич. – Наверное, ты прав. 
 Анин сообразил, о чём речь: о несносных манерах Герты Воронцовой, но в продолжение своей игры вопросительно уставился на Симона Арсеньевича.
– Думаешь, я ничего не понимаю? – намекнул Симон Арсеньевич на своё нынешнее положение рогоносца. 
Лицо у него было такое, словно он подразумевал: «Сейчас я тебя улещу!»
– Я ничего не думаю, – отмахнулся Анин, – надоело. 
Переиграть такого монстра, как Симона Арсеньевича, было делом чести. Анин сосредоточился на мимике.
К его удивлению, Симон Арсеньевич неожиданно опростился в том смысле, когда во чтобы то ни стало хочешь помочь запутавшемуся человеку, и поведал совсем другим тоном:
– Есть разные жизни актёра, самая главная и важная из них – одиночество!
 Анину, который решил, что обманул Симона Арсеньевича, стало стыдно, ведь он тоже, по сути, одинок, а из-за женщины, которая пусть даже и любила тебя очень крепко, мужикам не стоит кривить душой. Но остановиться уже не мог. 
– Я тебя понимаю! – сказал он так, когда говорят, что не надо делать из мухи слона, что суть не в одиночестве, а в приспособленности к нему. Но, возможно, Симон Арсеньевич знал об этом и просто не хотел распространяться. 
– А не надо понимать! – кое-что сообразил Симон Арсеньевич на обертоне и погрузился в мрачные раздумья. 
– Почему? – хищно помнить о себе Анин.
Симон Арсеньевич вздрогнул, как от ушата воды: 
– Мне кажется, она хотела отомстить…
 Анину покрылся холодным потом: Герта Воронцова, конечно, дура, но не до такой степени, чтобы вымещать злобу на муже. Поэтому Анин уточнил, всё ещё полный скепсиса:
– Кому?.. 
Он никогда не думал об этом. Герта Воронцова всегда была, если не возвышенной, то, по крайней мере, в театре толк знала и в мужчинах разбиралась не хуже патологоанатома. А вдруг у неё из-за меня сдали нервы? – не нашёл другого объяснения Анин, вспомнив её сегодняшнюю выходку. 
– Всем мужикам в моём лице, – качнувшись, всхлипнул большой Симон Арсеньевич и едва не кувырнулся вниз. 
 Анин схватил его за фалды. Если бы он упал, то разбил бы голову о камни. Оказалось, Симон Арсеньевич всё же пьян как сапожник. 
– И за меня тоже? – удивился Анин, подумав о жене в том смысле, что хватит валандаться, пора возвращаться в семью и забыть все похождения как дурной сон. О Евгении Таганцевой он старался не вспоминать.
– И за тебя тоже, – согласился Симон Арсеньевич. 
– Ну прости, друг, – развёл руками Анин, чувствуя, что выглядит подлецом. 
– Я был трижды женат… – печально поведал Симон Арсеньевич, – и все три раза неудачно! – вдруг возбудился он. – Все мои женщины мною крутили, как хотели! Хотя бы одна была исключением. Четвёртую любовь я не перенесу! Это катастрофа, а не отношения! Квинтэссенция стервозности!!!
Из ресторана доносились чарующие и бесконечно прекрасные звуки «чардаша». Солнце окончательно выбралось из-за Выборгского замка и весело светило на залив, посреди которого крутились огромные водовороты. 
– Катастрофа? – удивился Анин, хоть, конечно, знал, что Герта Воронцова не сахар, и характер у неё ещё тот, но так опустить мужа могла только очень крутая мегера. Значит, не договорились, понял он, и причина всему я! – возгордился он. Как Симона Арсеньевича угораздило вляпаться?
– Я её люблю, а она меня – нет! – выкрикнул Симон Арсеньевич голубому небу. – Делает со мной, что хочет! На тебя натравила... – пожаловался он. 
– Ну, ударь меня! – абсолютно ничем не рискуя, подставил челюсть Анин; однако, сделал это так, что ни один человек в здравом уме, конечно же, не ударил бы, а, наоборот, приголубил бы, преподнёс стакан водки, наговорил бы всяких комплементов, дал бы почувствовать себя, как после успешной презентации, ну и всё такое прочее, когда очень и очень уважают человека. 
– Иди ты, знаешь, куда! – царственно сморщился Симон Арсеньевич, всё ещё не шевеля нижней губой. 
Рефлекс английской речи давал о себе знать на уровне привычки. 
 Анину стало любопытно: 
– Тогда, может быть… – Анин не без чувства мести показал на залив. 
– Утопиться?! – пьяно возмутился Симон Арсеньевич и наконец забыл о английской манере. – А ты знаешь… это выход! 
– Э-э-э… – попытался остановить его Анин, даже схватил за руку. – Ты, друг, брось! Я пошутил! 
Симон Арсеньевич ударил; Анин ответил на отходе и забыл, что сила тяжести – его злейший враг; с минуту они боролись, катаясь по сырому асфальту, но Симон Арсеньевич оказался сильнее, придавил коленом, вырвался и стал быстро разоблачаться, швыряя на землю белые вещи. Пуговицы прыгал по асфальту, как семечки. Анин сел и смотрел с любопытством, не обращая внимания на отбитые почки. Он подумал, что Симон Арсеньевич не полезет в воду; покочевряжится и не полезет, кишка тонка. Правду говорила мама: «Бывают дни похуже!» – отвлечённо думал он, не веря в происходящее, словно в глупейший сон. Даже показал Симону Арсеньевичу кукиш вослед. 
– Карауль! – велел Симон Арсеньевич, подтягивая фасонные трусы, и пошлепал босыми ногами к краю пирса, мимо предупреждения: «Купаться строго запрещено!» Не оглядываясь, словно обиделся на Анин, бухнулся с громкими брызгами и поплыл на середину залива, туда, где на стремнине крутились водовороты. 
 Анин тупо глядел ему вслед до тех пор, пока ему не стало стыдно: «А ты?.. ты ни на что не годен!» – подумал он с отвращением к самому себе, и зауважал Симона Арсеньевича ещё больше: «Вот это мужик!»
– Ну чего вы сидите! – дёрнула Анина какая-то статная дама с собачкой. – Подержите! – сунула Анину поводок и как была в цветастом платье, шляпке и туфлях на белые носочки, тоже бухнулась в воду. 
Пришлось последовать её примеру. Дама плыла, как торпеда, профессионально размахивая руками. Анин догнал её только на середине залива. Следом увязалась визгливая собачка. В этому времени Симона Арсеньевича нигде не было видно. 
– Ныряйте, ныряйте! – приказала дама. – Ныряйте! Я не умею!
– А чего полезли?! – упрекнул он её и погрузился с головой, как инкуб, оставив после себя фонтан брызг. 
 
©  Белозёров М. Все права защищены.

К оглавлению...

Загрузка комментариев...

Старая Москва, Кремль (0)
Ростов (1)
Суздаль (1)
Зима (0)
Загорск, Лавра (0)
Ростов Великий (0)
Ама (0)
Псков (1)
Старик (1)
Москва, ул. Покровка (1)
Яндекс.Метрика           Рейтинг@Mail.ru     
 
 
RadioCMS    InstantCMS